Иван Кустовинов – Потерянное сердце мира (страница 5)

Все присутствующие вопросительно уставились на местного калеку.

Старик сразу же взорвался и вскочил со стула вместе со своими костылями, изрыгая проклятия.

– Ах ты, паскудник! Гад, сношающийся с овцами! Я тебе сейчас покажу, как клеветать на меня! – не на шутку взбесившись, орал он.

В конце концов Жерардо и вовсе запустил один из своих костылей в пастуха. Но тот вовремя увернулся, и оружие улетело в угол, по чистой случайности никого не задев по пути. После этого старик, лишившись опоры, рухнул на пол. Все, конечно же, сразу бросились его поднимать, а затем водрузили обратно на стул.

Это падение немного остудило пыл ветерана войны, и он даже решил объяснить всем причину своего негодования.

– Может, вы все уже и забыли, но я, так и быть, вам, ослам, и этому любителю овечек напомню: мой отряд попал под обстрел немцев двадцать второго января, многие были убиты, но мне посчастливилось только расстаться со своей кривой волосатой ногой. Раненого, меня перевезли в госпиталь, где я и провалялся до мая, а потом, как только меня выписали, отправился прямиком домой. Поэтому, господа, я никак не мог ни присутствовать при казни Муссолини, ни быть потом в Риме, – при упоминании дуче одноногий старик с отвращением сплюнул на пол, остальные не преминули сделать то же самое.

Каждый житель этого всеми ныне забытого городка у подножья гор проделывал этот жест крайнего неприятия каждый раз, когда кто-то упоминал имя проклятого фашиста. Они считали именно его виновным во всех бедах, постигших не только Италию, но и их город, видимо совсем позабыв, что когда-то сами с огромной радостью встречали его восхождение к власти. – И да, у меня до сих пор дома лежит документ, на котором стоит дата выписки из госпиталя вместе с фотографией. Это на случай, если кто-то вдруг захочет сказать, что я мог сбежать оттуда раньше или мог сделать огромный крюк и заскочить в Рим, в котором я, кстати, вообще ни разу в жизни не бывал, – добавил Жерардо, когда заметил, что Джузеппе хочет ему что-то возразить.

Пастух захлопнул свой рот, так и не успев сказать ни слова, и на время затих в углу, явно что-то обдумывая.

Вместо него главным оратором теперь стал Арнабольди. Этот чрезвычайно смуглолицый человек лет пятидесяти пяти обладал крайне неприятным голосом, похожим одновременно на скрипучую дверь и заунывно воющий ветер. Он встал со своего места, вышел вперед и громко заявил:

– Тут и думать нечего, я считаю, что «Сердце мира» в нашем городе может находиться только у одного человека, – проскрежетал он и с самодовольным видом уставился на остальных, сделав своего рода театральную паузу и дожидаясь, когда все бросятся у него расспрашивать, кто это может быть.

Долго ему ждать не пришлось, со всех сторон почти мгновенно на него обрушились волны вопросов.

– Кто же это? Кто? Говори скорее! – кричали они на него.

Джакомо улыбнулся, обнажив свои острые белоснежные зубы, которые чрезвычайно сильно контрастировали с его смуглым лицом, а затем ответил им:

– Разумеется, это наша королева-миллионерша, кто же еще? С чего вы вообще решили, что записка была написана рукой мужчины? Я видел ее и поэтому точно говорю вам: этот почерк может принадлежать лицам обоих полов, причем возраст написавшего также может быть любым!

– А ведь верно! – вскочив со своего места, заплетающимся языком воскликнул Бертолини. – Синьора Марини как раз переехала жить к нам в город вскоре после того, как камень пропал! И никому до сих пор не известно, откуда у нее столько деньжищ! Это точно она!

Следом за ним со своих мест повскакивали и остальные, радостно крича, что их драгоценный алмаз наконец-то нашелся! Все жители Сан-Лоренцо-Терме уже считали его своим, хоть он их никогда и не был.

Не разделяли всеобщего энтузиазма только двое: Марчетти, смирно стоящий за стойкой, причем лицо его по-прежнему не выражало никаких эмоций, а вот глаза все так же внимательно наблюдали за всем происходящим; а также тонкий, как спичка, Морриконе, успевающий сразу быть и учителем, и библиотекарем, и даже сторожем, он с задумчивым видом сидел за одним из столиков и явно что-то обдумывал.

Больше всех радовались и веселились братья Джулиани. Эти двое верзил, один ростом под два метра, другой – чуть больше полутора, несмотря на то, что были родными братьями, рожденными от одной матери и отца, внешне были полной противоположностью друг другу, даже если не брать в расчет их разницу в росте. Абсолютно все в их фигуре, чертах лица и манере поведения было различно. Если длинный Филиппо все время сутулился, то коротышка Эмилио постоянно выпячивал грудь вперед. В то время как у первого нос был длинным и прямым, у второго он был маленьким, похожим на небольшую картофелину. Продолжать их внешние различия можно было долго, но одно-единственное внутреннее сходство не оставляло сомнений в том, что они были братьями, – мыслили эти двое на удивление одинаково, им нередко даже говорили, что у них, по-видимому, один мозг на двоих. И действительно, братьям Джулиани достаточно было взглянуть друг на друга, чтобы понять, что они хотели сказать. Чаще всего так они между собой и общались, обмениваясь взглядом и легко понимая, что один хочет сказать другому. Именно такие люди дают основания полагать, что телепатия, быть может, это не такая уж и фантастика.

Однако этим двоим не дал вволю повеселиться оторвавшийся наконец от своих раздумий Серджио, вставший и звонким, чистым, повелительным голосом учителя заявивший:

– Нам не стоит так легко отметать и другие варианты, по тому что мне кажется, что алмаза у синьоры Марини может и не быть.

Все в зале мгновенно стихли и злобно уставились на говорящего.

– Это еще почему? Ты не иначе как ее защищаешь, а? Всем известно, что ты у нее работаешь! – подал голос старик Жерадо из-за своего стола.

– Мне незачем ее защищать! – вспыхнув, ответил Морриконе. – Просто любой здравомыслящий человек должен рассматривать все варианты и предполагать все возможные исходы! Сами подумайте: если, как вы считаете, богатство синьоры Марини связано с «Сердцем мира», то это означает, что она его продала и у нее его больше нет. Но тогда встает другой вопрос: где оно? Мне кажется, если бы у нее его кто-нибудь купил, это рано или поздно бы уже давно всплыло наружу. В таких случаях обычно кто-то да обязательно растрезвонивает обо всем на весь мир, это ведь все-таки не безделушка там какая-то, это, по некоторым оценкам, самый дорогой алмаз на всем земном шаре! Думаете, долго бы смог его покупатель держать такую покупку в тайне, а? Я считаю, что нет! Но вернемся к синьоре Марини. Если она его не продавала, то и денег за него никаких получить не могла, так что ваша версия о ее богатстве, нажитом на этом камне, тут же распадается!

После этих слов зал взорвался от криков мужчин. Кто-то был согласен с местным учителем, кто-то – нет. Мнения разделились примерно пополам, и теперь каждый пытался доказать свою правоту.

– Чушь все это, камень у этой миллионерши, и пусть наш ученый говорит что ему вздумается, я все равно не поверю! – кричал что есть мочи коротышка Эмилио.

– А мне кажется, он прав! – вопил без умолку находившийся уже в крайне нетрезвом состоянии Бернардо.

Но всех поразили слова внезапно вновь включившегося в обсуждение пастуха, который заявил:

– Может быть, эта прохиндейка разбила его на куски и продает теперь втихую по мелким частичкам, чтобы оставаться незамеченной.

Как это ни парадоксально, но его версия пришлась по душе многим, и они в нее поверили.

– Да постойте же вы все! Вы ведь не дали мне договорить! Я хотел предложить план! Люди, у меня есть план! – пытался докричаться до орущих друг на друга мужчин учитель.

– А ну-ка, заткнулись, дайте договорить нашему книгочею! – прокричал старик Жерардо.

Но никто в зале не повел и ухом, продолжая собачиться между собой.

Только когда одноногий ветеран пустил в ход свои костыли, раздавая ими пинки направо и налево, продолжая при этом сидеть на месте, люди в зале подзатихли и согласились выслушать предложение Серджио.

– Теперь можешь говорить что хотел, – слегка запыхавшись, удовлетворенно проговорил Жерардо, поглаживая свой щетинистый седой подбородок одной рукой, а другой пристраивая возле себя свои орудия.

Худощавый длинноногий учитель гордо выпрямился во весь свой рост и, задрав нос кверху, начал говорить:

– Думаю, у меня есть одно решение, которое поможет уладить все наши споры и позволит приняться за дело умно и методично, как и следовало нам сделать с самого начала.

– Ну и как ты собираешься это сделать, умник? – язвительно отозвался Филипо Джулиани.

Серджио не обратил на него никакого внимания, словно это был какой-то обычный шкодливый ученик, и спокойно продолжил:

– Мы не знаем точно, когда была написана эта записка, но можем с уверенностью сказать, что это произошло уже после смерти Муссолини… – Присутствующие дружно с отвращением сплюнули на пол. – Все мы знаем, что это радостное событие произошло двадцать восьмого апреля. К сожалению, никто не знает, когда точно диктатор лишился своего любимого камня, но всем известно, что он с ним никогда не расставался. Поэтому можно предположить, что, скорее всего, это произошло либо в день его смерти, либо несколькими днями ранее. В любом случае доподлинно известно, что когда немцы освободили его из тюрьмы в горах, то он был при нем, так что будем считать дату потери камня – двадцать восьмое число. Кроме того, раз записка была найдена в Риме, то тот, у кого камень оказался, не мог попасть в столицу раньше двадцать девятого апреля…