Иван Крузенштерн – Человек без прошлого (страница 8)

«Может быть, он прав. Может быть, всё, что я могу сделать сейчас – это ждать», – думала она, глядя на огни японского сектора. Она была очень благодарна доктору Сато. Он был очень мудр. Всегда утешал её, когда она плакала или злилась, применяя свои удивительные познания мира и психологии человека.

Где-то там, за линией соприкосновения колоний, в чёрных стеклянных куполах Ной-Берлина, наверное, сидел такой же учёный, как она. Может быть, он тоже сжимал кулаки от бессилия. Может быть, он тоже мечтал о чём-то большем, чем война.

«Но пока буря не кончилась… мы все просто песчинки», – подумала Аяко и медленно пошла домой.

Аяко шла по узким улочкам японского сектора, погружённая в свои мысли. Вечерние огни купола мерцали тускло, будто сама колония задыхалась под тяжестью надвигающейся войны. Воздух был густым от работы рециркуляторов, и каждый вдох напоминал ей: «Ты не на Земле. Ты в клетке из стекла и стали, и за этими стенами только смерть».

Но что бесило её больше всего – это немцы. Да, именно так, просто «немцы», без всяких «рейхсдойче» или «истинных арийцев». Они были здесь. В её колонии. В её мире. Она видела их вчера у административного здания – двое высоких, бледных мужчин в строгих чёрных костюмах, которые даже не пытались скрыть свою принадлежность к Рейху. Они стояли, курили какие-то химические сигареты (настоящий табак был роскошью даже для высших чинов) и спокойно разговаривали с офицером «Кэмпэйтай», как будто между их империями не было летящих к Марсу ракет с ядерными боеголовками в грузовых отсеках ракет Люфтганзы.

Ее мысли неожиданно переключились на того странного повара Рудольфа Майера. Европеец с безупречными манерами и слишком внимательным взглядом. «Как он вообще оказался здесь?». Аяко вспомнила их первую встречу в столовой лабораторного комплекса. Он стоял у плиты, ловко орудуя ножом, нарезая овощи идеально ровными ломтиками. Движения были точными, выверенными, как у хирурга, а не у повара.

«И откуда у беженца из Шанхая такие навыки?». Она тогда поинтересовалась, где он учился. Майер улыбнулся – слишком гладко, слишком правильно – и рассказал историю про шеф-повара в немецком квартале, который взял его в ученики.

«Но в его глазах… в его глазах было что-то другое». Не страх, не грусть, а холодная, расчетливая внимательность. Как будто он не просто готовил еду, а изучал их всех – ученых, военных, каждого, кто заходил в столовую. «Хотя… может, мне просто мерещится?».

Аяко вздохнула, снова погружаясь в свои мысли. «Война и вправду близко. И когда она начнется, все эти немцы – торговцы, повара, дипломаты – в мгновение ока превратятся во врагов. И мы будем убивать друг друга на этой богом забытой планете, в то время как наши правители, безопасно устроившись на Земле, будут отдавать приказы».

Она остановилась, глядя на искусственное небо купола. Где-то там, за толстыми слоями стекла и стали, лежали бескрайние марсианские пустоши. Красные, мёртвые, равнодушные к человеческим амбициям.

«И ради чего все это? Ради клочка песка, который никогда не станет настоящим домом?». Сжав кулаки, Аяко медленно пошла дальше. Война была неизбежна. Но пока она не началась, здесь, под куполом, ещё теплилась призрачная иллюзия нормальной жизни. И, возможно, этот странный повар тоже всего лишь еще один беженец, такой же заложник обстоятельств, как и она сама. «Хотя… кто его знает?».

Тяжёлая стальная дверь с мягким шипением отъехала в сторону, пропуская Аяко в её скромное жилище. Квартира находилась на самом краю жилого сектора, где стык купол образовывал слегка искривленную стену, искажая перспективу поверхности Марса за окном. Это было не самое престижное место, но зато тихое, здесь не было слышно постоянного гула центральных вентиляционных шахт.

Она сняла у входа легкие кожаные дзори, аккуратно поставив их рядом с тапочками для дома, и прошла в основное помещение. Комната была небольшая, но обустроенная с типично японской практичностью: низкий столик с подушками для сидения, ниша токонома с простой, но изящной икэбаной из искусственных цветов (настоящие были слишком дорогим удовольствием на Марсе), и небольшой домашний алтарь камидана с фотографиями родителей.

Сначала девушка принялась ужин. Аяко достала из холодильника приготовленный заранее бэнто: немного риса, маринованные овощи, кусочек искусственно выращенного лосося. Да, это была не земная еда, марсианские гидропонные фермы не могли дать того вкуса, но она научилась готовить так, чтобы хотя бы отдаленно напоминало дом на «родных островах» .

Она разогрела еду в микроволновке, даже здесь, на краю цивилизации, без технологий было не обойтись, и расставила все по традиции: рис слева, суп справа, рыба сверху. Перед едой Аяко сложила ладони и тихо произнесла:

– Итадакимас.

Еда была простой, но в этом жесте, в этом ритуале, хоть на мгновение, она чувствовала связь с Землей, с тем миром, который остался где-то далеко, за миллионы километров пустоты.

После ужина Аяко убрала посуду и подошла к небольшому циновке, расстеленной у стены. Здесь, в углу, стояла простая деревянная подставка с курильницей. Она зажгла благовоние – синтетическое, конечно, но с ароматом сакуры, который напоминал ей весну в Киото.

Она села в сэйдза, скрестив ноги под собой, и закрыла глаза. Дыхание. Вдох – через нос, медленно, ощущая, как воздух наполняет легкие. Выдох – через слегка сжатые губы, представляя, как весь стресс, вся усталость уходят вместе с ним. «Мумё…» – «неведение», то состояние, от которого она пыталась избавиться. «Гидзи…» – сомнения, терзавшие ее после разговора с генералом Кудо. «Син…» – гнев, который все еще тлел где-то глубоко внутри.

Один за другим, с каждым выдохом, эти мысли должны были уходить. Так учил её дед, когда она была еще ребенком. «Но сегодня… сегодня не получается».

За закрытыми веками все равно стояли образы: красные пески Марса, холодные лица немецких офицеров, насмешливый взгляд генерала Кудо. Она открыла глаза и взглянула на фотографию родителей в камидана.

– Простите, – прошептала она. – Я всё ещё не могу обрести покой.

Благовоние догорало, оставляя после себя едва уловимый аромат. За окном виднелись далекие огни японского сектора, островки жизни в безжизненной пустыне. Аяко оставалась сидеть еще некоторое время, слушая тихий гул систем жизнеобеспечения. Завтра будет новый день. Новые попытки. Новые сражения. Но сейчас, хоть ненадолго, она могла просто быть здесь. Одна. Под искусственным небом. На планете, которая так и не стала домом. Вскоре, она направилась в сторону своей постели, чтобы уснуть.

Аяко проснулась от того, что купол содрогнулся. В тот же миг завыли сирены – пронзительно, неумолимо, разрывая искусственную ночь на части. Она вскочила с постели, и тут же поняла, что это не просто тревога, а война. Началась война. За окном, там, где обычно мерцали спокойные огни колонии, теперь полыхали багровые сполохи. Взрывы. Огромные, сокрушительные, один за другим, где-то в районе административного центра. Стекло дрожало в рамах, а по стенам уже ползли трещины, тонкие, как паутина, но неумолимые.

Она бросилась к окну. Небо, то самое искусственное небо купола, которое она видела каждый день, теперь было черным от дыма, прорезанным кровавыми всполохами. Где-то в этой тьме, за пределами купола, рвались ракеты. Немецкие ракеты. «Wolfsrudel», – пронеслось в голове. Те самые орбитальные платформы, о которых говорил Кудо. Они стреляли. Стреляли по ним.

Аяко натянула на себя первый попавшийся комбинезон, схватила сумку с документами и выбежала в коридор. Там уже царил хаос. Люди метались, кричали, кто-то тащил детей, кто-то чемоданы. Кто-то уже лежал на полу, истекая кровью – осколки стекла, обрушившиеся с верхних уровней, превратили коридор в ловушку.

– Купол пробит! – кто-то орал. – Где герметичные отсеки?!

Она знала, где должны быть убежища. Но когда она попыталась двинуться к лестнице, пол под ногами содрогнулся с новой силой. Где-то совсем близко, возможно, в соседнем секторе, прогремел новый взрыв. Потолок обрушился, перекрыв проход.

– Нацисты бьют по системам жизнеобеспечения! – закричал кто-то.

И тогда она поняла, что это не просто атака. Это было уничтожение.

Воздух стал густым, едким. Где-то лопнула труба, и коридор заполнил ядовитый газ – смесь выброшенного хладагента и продуктов горения. Аяко закашлялась, глаза слезились, но она продолжала двигаться вперед, вслепую, на ощупь. Кто-то схватил ее за руку.

– Доктор Татибана! – послышался крик.

Она едва разглядела лицо – это был один из лаборантов. Его рот что-то кричал, но звук тонул в грохоте новых взрывов. И вдруг – резкая ослепительная вспышка. Белый свет и тишина.

Аяко вскрикнула и села на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Комната была цела. Купол был цел. Никаких взрывов. Никакой войны. Только холодный пот на спине и дрожь в руках. Она подошла к окну. За стеклом, как всегда, мерцали огни колонии. Спокойные. Нерушимые. Но теперь она знала. Этот сон был не просто кошмаром. Это было предупреждением.

Аяко умылась ледяной водой, резко встряхнула голову, словно пытаясь сбросить остатки тревожного сна. В зеркале отразилось её бледное лицо с тёмными кругами под глазами. «Опять не выспалась», – подумала она, натягивая лабораторный халат. Завтрак был быстрым и безвкусным: рис с синтетическими водорослями и чашка зелёного чая, который уже пятый день пах металлом – фильтры в жилом секторе давно не меняли. Она допила чай, поставила чашку в раковину и, не убрав её, резко развернулась к двери. «Сегодня не до мелочей».