Иван Крузенштерн – Человек без прошлого (страница 7)
Лёд пробежал по спине. Значит, здесь тоже их сеть.
– Нет. От голода, – сухо ответил Рольф, забирая иены.
Старик усмехнулся, будто понял намёк, и сунул ему в руку мелочь – несколько монет с отверстиями посередине.
– Удачи, герр Винтер, – сказал старик.
Вскоре, Рольф уже был у «коридора». Так называли нейтральную полосу между немецкими и японскими куполами – пять километров марсианской пустыни, напичканных датчиками, минными полями и снайперскими гнёздами. Рольф шёл по узкому герметичному тоннелю, стены которого дрожали от работы вентиляторов. Через толстое стекло виднелся пейзаж апокалипсиса: красные дюны, покрытые ржавой пылью, скелеты разбитых дронов, торчащие, как кости доисторических животных. Где-то там, за горизонтом, был «Олимпус Монс» – японская зона, где его ждала новая жизнь.
«Сколько таких, как я, уже шли этим путём?» – подумал он, глядя на царапины на стенах. Может, кто-то из них сейчас гниёт в подвалах японской контрразведки. А может, наоборот – живёт в роскоши, предав Рейх.
Тоннель закончился шлюзом с двумя охранниками – немцем из СД и японцем из «Кэмпэйтай», местной жандармерии, стоявшими спиной друг к другу, как будто даже взгляд через плечо был оскорблением.
– Документы, – буркнул немец, даже не глядя.
Рольф протянул паспорт «Рудольфа Майера».
– Цель визита? – спросил офицер СД.
– Устроиться поваром. В павильон «Сакура», – спокойно ответил Рольф.
Немец скривился, словно от запаха тухлой рыбы, но штампик в паспорт поставил. Японец проверял дольше – сканировал сетчатку, водил детектором по шрамам (Рольф мысленно поблагодарил хирургов СС, которые стёрли все следы его прошлого).
– Вы знаете, что беженцев с немецкой стороны у нас проверяют… особо? – спросил он на ломаном немецком.
– Я знаю, что ваш генерал-губернатор любит европейскую кухню, – парировал Рольф.
Японец хмыкнул и махнул рукой:
– Проходите.
На той стороне горы Олимп он ожидал увидеть нечто величественное – сверкающие небоскрёбы, как в Токио, перенесённые на марсианскую почву, ультрасовременные технологии, перед которыми даже немецкие разработки покажутся архаикой. Вместо этого перед ним раскинулся управляемый упадок. Узкие улочки, стиснутые между низкими куполами, больше напоминали трущобы Шанхая, чем столицу межпланетной империи. Воздух был густым от испарений перегруженных фильтров, а под ногами хрустел песок, просочившийся сквозь трещины в плитке. «Так вот оно, их “процветание“?» – мысленно усмехнулся Рольф. Немцы хотя бы не скрывали, что их колония – это военный лагерь. А эти… япошки… строили иллюзию жизни там, где её не могло быть.
Люди вокруг двигались быстро, но без чёткой немецкой выправки, скорее как муравьи, застигнутые внезапным дождём. Никаких идеальных колонн марширующих солдат, никаких громких приказов. Вместо этого – тихий шум переговоров, смешанный со скрипом велосипедов и гулом дронов-доставщиков. «Они даже дисциплину свою сделали… незаметной», – подумал он с раздражением. На немецкой стороне всё было ясно: приказы, иерархия, железная логика подчинения. Здесь же царила какая-то удушающая гибкость, словно каждый знал своё место, но делал вид, что выбирает его сам. Хуже всего было то, что это… работало. Никто не орал, не подгонял – и всё равно купол жил, дышал, функционировал. Как будто японцы нашли способ подчинять людей без намордников.
Он прошёл мимо рынка, где продавали искусственно выращенные фрукты – бледные, безвкусные, но с идеальными формами, как на пропагандистских плакатах. «Фальшивка», – брезгливо подумал Рольф. На немецкой стороне хотя бы честно выдавали пайки: консервы, хлеб, синтетическое мясо – без притворства, что это что-то иное. А здесь… здесь люди платили втридорога за марсианский рис, который на Земле считался бы кормом для скота, и благодарили за «милость императора». «Они не просто обманывают себя, они научились любить этот обман». В углу сидела старуха, продающая бумажные обереги от «злых духов марсианских пустошей». Рольф хотел рассмеяться, но вдруг осознал: немцы убивают тех, кто верит в глупости. Японцы – монетизируют это. Что хуже?
Дальше было хуже. Он свернул в жилой квартал и увидел детей. Не стройные ряды гитлерюгенда, заучивающего расовые теории, а обычных, грязных, смеющихся детей, игравших в какую-то сложную игру с камешками и верёвочками. Один мальчик, заметив его, улыбнулся и что-то крикнул по-немецки. Рольф не расслышав слов, но инстинктивно напрягся: на немецкой стороне дети так не смеются. Там их учат бояться, уважать, ненавидеть. А здесь… здесь они просто жили. И это пугало больше всего. «Если они могут вырастить целое поколение, не сломленное страхом… что ещё они могут?»
Потом он увидел памятник. Не императору, не генералам, а группе учёных в потрёпанных комбинезонах, с лопатами и пробирками в руках. Табличка гласила: «Первым колонистам, превратившим песок в дом». Рольф замер. На немецкой стороне такие памятники ставили только солдатам. Учёные были инструментами, не героями. А здесь… здесь они были основателями. И это меняло всё. «Мы строили Рейх на Марсе. Они – просто дом».
Когда он, наконец, дошёл до здания администрации, где должен был представиться новым поваром, его охватило странное чувство. «Они проигрывают нам в технологиях, в дисциплине, в силе… но они всё равно выиграют». Потому что немцы принесли на Марс войну, а японцы – жизнь, хотя поговаривали, что этот Кудо придерживается политики, схожей с Рейхом. То есть на Марсе вообще жизни не предвидится. И даже если завтра Рейх стёр бы их купола с лица планеты, идея «жизни» уже не умрёт. Он убедился в этом после разговора с доктором Мюллером. Рольф глубоко вздохнул и вошёл внутрь. Теперь он знал, что его миссия сложнее, чем казалось. Убить врага было просто. Убить мечту было невозможно.
Глава 2
II
Аяко стояла перед дверью лаборатории доктора Сато, сжимая в руках голоплёнку с расчётами. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от ярости. Ярости, которая клокотала внутри, как марсианская буря за стенами купола.
– Они хотят войны. Они всегда хотят войны. Даже здесь, на этой мёртвой планете, они готовы убивать друг друга вместо того, чтобы попытаться выжить, – думала она, глядя на свою тень, искажённую матовым стеклом двери.
Она резко нажала на панель, и дверь в помещение со скрипом раздвинулась.
Лаборатория Сато была погружена в полумрак. Голубоватый свет голограмм мерцал в воздухе, проецируя схемы марсианской атмосферы. Сам доктор сидел за столом, склонившись над древней книгой с пожелтевшими страницами. Он не поднял головы, когда она вошла, лишь произнёс:
– Аяко-чан. Я знал, что вы вернётесь.
Голос его был спокоен, но в нём слышалось что-то… усталое.
– Вы знали? – она закусила губу, чтобы не закричать. – Значит, вы знали и то, что генерал Кудо отвергнет проект?
Сато медленно закрыл книгу и снял очки, протирая их краем кимоно.
– Я знал, что он сделает именно так, – сказал он.
– Почему?! – её голос дрогнул. – Это же не просто цифры на плёнке! Это шанс сделать Марс хоть немного пригодным для жизни! Через пятьдесят лет мы могли бы дышать без этих стеклянных куполов, выращивать растения в открытом грунте! А он…
– Он генерал-губернатор, Аяко-чан. Его работа – это готовиться к войне с нацистами, которая близка, как никогда раньше…
– Но это же безумие! – она швырнула голоплёнку на стол. – Мы тратим ресурсы на танки, которые ржавеют в песках, на дроны, которые взрываются в пустоте, вместо того, чтобы…
– Вместо того, чтобы строить будущее? – Сато усмехнулся. – Вы думаете, я не понимаю? Но Кудо не просто солдат. Он просто зеркало нашей системы. А система не терпит тех, кто ставит жизнь выше войны.
Аяко сжала кулаки.
– Значит, мы просто сдаёмся? – спросила она.
Сато вздохнул и поднялся, подойдя к окну. За толстым стеклом клубилась марсианская пыль, окрашенная закатом в кроваво-красный цвет.
– Вы когда-нибудь наблюдали за песком во время бури? – спросил он неожиданно.
– Что? – непонимающе переспросила Аяко.
– Песчинки. Они кажутся хаотичными, но если смотреть долго, можно заметить, что даже в хаосе есть закономерность. Одни кружатся у поверхности, другие поднимаются выше, третьи оседают в трещинах скал… Но рано или поздно буря заканчивается. И тогда песок ложится так, как должно быть, – ответил Сато.
Она молчала. Старик продолжил:
– Мы похожи на песчинки, Аяко-чан. Сейчас буря. Кудо, война, эти бесконечные патрули у Олимпа… но буря не вечна.
– А что, если мы не доживём? – прошептала она.
Сато повернулся к ней, и в его глазах вдруг вспыхнул огонь.
– Тогда кто-то другой поднимет ваши записи. Кто-то другой поймёт, что вы были правы. Разве этого мало? – сказал он.
Она закрыла глаза. Внутри всё ещё кипело, но теперь гнев смешивался с чем-то другим… с облегчением?
– Вы говорите, как будто знаете, что будет, – продолжила девушка.
– Я знаю только одно, что насилие – это тупик. А жизнь… жизнь всегда находит путь, – задумчиво сказал старик.
Он подошёл к столу, взял голоплёнку и аккуратно вложил её ей обратно в руки со словами:
– Спрячь это. Если не сейчас, то значит, потом. Но твой день настанет, Аяко-чан. Рано или поздно.
Она вышла из лаборатории, чувствуя, как груз на плечах стал чуть легче.