Иван Крузенштерн – Человек без прошлого (страница 2)
Наступила короткая пауза, наполненная лишь лёгким шипением линии. Рольф представил кабинет Дитриха, старый портрет Гитлера на стене, макет первого марсианского поселения на столе.
– Герр обергруппенфюрер, – нарушил молчание Рольф, – будут ли изменения в моём задании?
Ещё одна пауза. Где-то в глубине аппарата щёлкнуло реле.
– Nein, – ответил Дитрих, но в голосе появилась едва уловимая жёсткость. – Задание остаётся в силе. Но…
Рольф замер, почувствовав, как сердце на мгновение сжалось.
– Скажем так, оно пока не получило официального подтверждения. Ещё нет, – продолжил Дитрих.
Тишина снова повисла между ними, густая, как марсианская пыль. Рольф понял, что имеет в виду Дитрих. Их операция по внедрению в японскую зону влияния на планете была санкционирована при старом порядке. Теперь же, с приходом Геббельса, всё могло измениться…
– Я понимаю, – наконец сказал Рольф.
– Хорошо, – Дитрих сделал паузу, и его голос приобрёл твёрдость, от которой даже закалённые эсэсовцы выпрямлялись по струнке. – Тогда продолжайте. Ради будущего Рейха.
– Ради будущего Рейха, – повторил Рольф без колебаний.
– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер, – сказал напоследок Дитрих.
– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – ответил тем же Винтер и сбросил звонок.
Связь прервалась. Рольф опустил устройство и какое-то время просто стоял, уставившись в зеркало. Его отражение смотрело пустыми глазами, глазами человека, получившего приказ идти вперёд, зная, что почва уходит из-под ног.
Он глубоко вдохнул, поправил воротник мундира и нажал на кнопку смыва, бессмысленный жест, просто чтобы сделать что-то обыденное. Задание продолжалось. Но теперь он понимал: это была уже не просто миссия. Это была проверка на выживание.
Рольф вернулся в своё кресло, ощущая тяжесть в веках. Механическим движением он достал из кармана Volkston-Kopfhörer, последнюю модель арийских аудиоустройств, выпущенную концерном «AEG-Reichsakustik» с характерным серебристым орлом на дужках. Провода скользнули между пальцами, холодные и упругие, как и всё в этом новом мире, безупречно функциональные, лишённые малейшего намёка на душевность.
Он выбрал в плейлисте старую запись, ту самую, что слушал ещё курсантом в Брауншвейгской академии. Голос певца, хриплый и надтреснутый, заполнил сознание:
«Es gibt ein Haus in Neu-Berlin…»
Мелодия «Haus Abendrot» лилась сквозь наушники, смешиваясь с гулом двигателей. Рольф закрыл глаза, и перед ним вставали образы того самого дома в Берлине, увешанного неоновыми свастиками борделя для уставших от войны офицеров, где он впервые напился в восемнадцать лет после сдачи выпускных экзаменов. Там, в дымном полумраке, среди дешёвого парфюма и коньяка, он впервые услышал эту песню от какого-то седого унтерштурмфюрера, который плакал в свой шнапс, вспоминая погибших на Луне товарищей, сражавшихся с «Сопротивлением» на спутнике Земли.
«Hätt ich meinem Anführer zugehört…»
Пальцы Рольфа непроизвольно сжались на подлокотниках. Сколько таких «если бы» накопилось за годы службы? Если бы он не согласился на это задание… Если бы не подписал те бумаги в кабинете Дитриха… Если бы в тот день в Берлине действительно напился до смерти, как собирался…
«Sagt meinem kleinem Schwesterlein…»
Голос певца дрогнул на высокой ноте, и Рольф почувствовал, как веки становятся тяжелее.
Двадцать часов полёта. Двадцать часов передышки перед тем, как снова надеть маску идеального офицера СС. Последний островок покоя в этом безумном марсианском аду. На экране перед ним мерцали цифры – 19:58:37 до прибытия. Достаточно времени, чтобы забыть всё это. Хотя бы ненадолго.
…
За толстыми кварцевыми стеклами купола, защищающего японский сектор от ядовитой атмосферы красной пустыни, царила неестественная тишина. Не та тишина, что бывает перед бурей, а та, что наступает, когда люди слишком долго живут в клетке. Ведь самый прочный барьер когда-нибудь начинает давить на психику.
Доктор Аяко Татибана стояла перед голографическим проектором, поправляя очки с тонкой оправой. Её пальцы слегка дрожали – не от страха, а от усталости. Три бессонных ночи, потраченных на расчёты, моделирование, бесконечные поправки. Всё ради одного: доказать, что Марс можно сделать чуть менее мёртвым.
– Если мы внедрим генетически модифицированные цианобактерии в приполярные регионы, то в течение пятидесяти лет сможем добиться образования примитивной биосферы, – её голос звучал ровно, но внутри всё сжималось.
Она знала, что её доклад – это не просто научная фантазия. Это был вызов. Вызов системе, которая предпочитала тратить ресурсы на новые типы боевых дронов, а не на то, чтобы сделать этот адский мир хоть немного пригодным для жизни. На экране за её спиной медленно вращалась трёхмерная модель Марса, покрывающегося сине-зелёными пятнами.
– Первые растения смогут выжить в искусственных оазисах уже через десять лет, – продолжала Аяко, переводя взгляд на генерала Кудо, начальника марсианского гарнизона.
Тот сидел, откинувшись в кресле, его пальцы были сложены домиком перед лицом. Его глаза, узкие и холодные, будто сканировали её на предмет слабости.
– И сколько это будет стоить Империи, доктор Татибана? – его голос напоминал скрип ржавого меча.
Она сделала многозначительную паузу.
– Дешевле, чем война, – ответила просто.
В зале повисло напряжённое молчание. Кто-то из младших офицеров резко кашлянул. Один из учёных нервно провёл рукой по лбу. Генерал Кудо не моргнул.
– Вы предлагаете тратить ресурсы на песок, когда нацисты усиливают патрули у Олимпа? – усмехнулся генерал.
Аяко почувствовала, как под воротником кимоно пробежала капля пота.
– Я предлагаю дать людям надежду, – сказала она тихо.
– Знаю такую фразу и живу по ней: «Надежда – это роскошь для слабых», – отрезал Кудо.
Его слова повисли в воздухе, как приговор. Но Аяко не опустила глаза.
– Тогда скажите, генерал, зачем мы здесь? Если не для того, чтобы однажды сделать этот мир своим домом, а не очередным театром военных действий? – спросила она.
Тишина стала ещё гуще. Кто-то замер с чашкой у губ, не решаясь сделать глоток. Кудо медленно поднялся с места.
– Мы здесь по воле Императора. И если его воля будет сказать нам жить в этих куполах тысячу лет – мы будем жить, – его голос не дрогнул. – Ваш проект… интересен. Но не сейчас.
Аяко почувствовала, как что-то внутри неё сжимается в комок. Не сейчас. Значит, никогда. Она поклонилась, ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, и собрала голоплёнки. Когда она вышла из зала, её догнал лишь один человек – доктор Сато, старый биолог, который когда-то учил её в Токийском университете.
– Вы правы, – прошептал он, глядя в сторону купола, за которым клубилась марсианская пыль. – Но они никогда не признают этого.
Аяко не ответила. Она смотрела на далёкие огни пограничного пункта у Олимпа, где под тем же самым стеклом, что и здесь, стояли эсэсовцы.
«Если бы не эти эсэсовцы…» – мысль билась в голове, как птица о стекло купола. Сколько ресурсов уходило на патрули у Олимпа, на эти бесконечные герметичные танки с чёрными крестами, которые рыскали по красным пескам, будто обезумевшие механические скорпионы? Её бактерии требовали в тысячу раз меньше – горстку углерода, каплю генетически модифицированной культуры, несколько солнечных батарей для термостатов. Но нет, война была важнее. Всегда важнее. Она представила, как где-то там, за линией фронта, немецкие учёные в своих стерильных лабораториях, наверное, тоже что-то чертили на голоплёнках, тоже спорили с офицерами СС и тоже слышали в ответ: «Не сейчас». Возможно, даже прямо сейчас какой-нибудь идеальный ариец с холодными голубыми глазами сжимал кулаки от бессилия, глядя, как его проект терраформирования кладут под сукно, потому что «сначала надо готовиться к войне с японцами». Какая ирония: их ненависть друг к другу убивала не только людей, но и сам Марс, который изначально рассматривался как «второй дом» землянам.
Она остановилась у иллюминатора, упираясь пальцами в холодное стекло. Пейзаж за ним казался мёртвым, но это была ложь. Под слоем ржавой пыли таились минералы, вода, целые моря льда, всё, что нужно для жизни. «Мы могли бы уже сейчас запустить первый этап», – думала Аяко. Через десять лет – первые лишайники, через двадцать – траву, через пятьдесят – возможно, даже деревья, пусть и чахлые, пусть и под куполами. Но вместо этого они копали траншеи, строили бункеры, совершенствовали дроны-убийцы. Генерал Кудо говорил: «Надежда – для слабых». Но что, если это единственное, что остаётся, когда все остальные варианты украдены у тебя войной? Она представила, как её бактерии, крошечные и беззащитные, погибают в каком-нибудь складе боеприпасов, потому что их посчитали «низкоприоритетным грузом». Как её расчёты, годы работы, пылятся в архивах, пока какой-нибудь мальчишка-офицер, мечтающий о Железных крестах, даже не понимает, что подписывает приказ об их уничтожении.
В кармане её кимоно лежала голоплёнка с последними расчётами. Аяко сжала её так сильно, что края впились в ладонь. «Если бы не они… если бы не эти нацисты…». Сколько ещё таких, как она, по ту сторону фронта, в нацистских лабораториях, мечтали о чём-то большем, чем война? Может быть, где-то там был свой доктор Мюллер или Шмидт, который так же, как и она, смотрел на марсианский закат и думал: «Мы могли бы изменить этот мир, если бы не приказы». Но система не оставляла выбора. Либо ты служишь машине уничтожения, либо тебя стирают, будь ты японец или немец. Ей вдруг стало смешно: они ненавидели друг друга, но были абсолютно одинаковы в одном, а именно в готовности принести будущее в жертву своим идеалам убийства.