Иван Крузенштерн – Человек без прошлого (страница 16)

Вопрос повис в воздухе. Рольф почувствовал, как под ложечкой заныло, он знал, что должен ответить. Легендой. Той самой, которую заучил до автоматизма.

– Война… – он сделал паузу, будто подбирая слова, но на самом деле давая себе время переключиться в роль. – Я видел, что они собираются делать. Не с врагами… со своими.

Он опустил взгляд на чашку сакэ, будто разглядывая в мутноватой жидкости что-то важное.

– Ты же знаешь, как это бывает. Один донос – и человека больше нет. Ни суда, ни вопросов. Просто… исчезновение, – продолжил Рольф.

Аяко кивнула, её пальцы слегка сжали край кимоно.

– Да… у нас тоже так, – пробормотала она.

– Я был поваром в офицерской столовой. Слышал разговоры. Видел, как люди, которые ещё вчера клялись в верности, сегодня становились предателями по чьему-то слову. – он сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. – А потом… один мальчик. Сын моего друга. Его забрали за то, что он…

Он замолчал, будто не мог продолжать. Его актёрская игра была идеальна – полуправда всегда звучит убедительнее вымысла.

– …Он нарисовал что-то не то, – закончил он шёпотом.

Аяко закрыла глаза и сказала:

– Я понимаю.

Наступила неловка тишина. Только треск свечи и далёкий гул вентиляции. Потом она заговорила. И всё резко вылилось наружу.

– Мой брат… – её голос дрогнул. – Он был учёным. Как я. Работал над системой очистки воды. Но однажды… он сказал, что ресурсы нужно тратить на жизнь, а не на оружие.

Рольф почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

– Его арестовали? – спросил он.

– Нет. – Она покачала головой, и в её глазах появилось что-то пустое. – Он сам… Он предпочёл уйти. Оставил записку. «Прости, но я не могу больше смотреть, как они превращают науку в убийство».

Её руки дрожали. Рольф явно видел, что она никому не рассказывала этого. До него.

– Аяко… – тихо сказал он.

Он не думал. Просто протянул руку и обнял её. Она замерла, будто боялась, что это мираж. Потом её тело содрогнулось, и она прижалась к нему, спрятав лицо у его плеча.

– Они даже не дали нам похоронить его по нашим традициям, – её шёпот был горячим, как слеза. – Сказали… что самоубийцы недостойны.

Рольф молча гладил её по спине, чувствуя, как что-то внутри него рвётся на части. Он должен был её использовать. Должен был докладывать обергруппенфюреру Дитриху. Но сейчас…

– Ты не одна, – он сказал это прежде, чем успел остановить себя.

Аяко подняла на него глаза.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – коротко ответил Рольф.

И в этот момент он понял, что перешёл черту.

Он уложил её в кровать, поправив одеяло с неловкой бережностью солдата, не привыкшего к такой нежности. Аяко уже закрыла глаза, но её пальцы вдруг слабо сжали его рукав, когда он сделал шаг назад.

– Останься… – её голос был тихим, почти детским. – Иначе я… иначе я снова проснусь в слезах.

Рольф замер. Это было против всех правил. Протоколов. Приказов. Но её лицо в полумраке казалось таким хрупким, таким беззащитным…

– Хорошо, – он сказал просто.

Осторожно, будто боясь раздавить хрупкий мир вокруг них, он прилёг рядом на край узкой постели, стараясь не касаться её. Поза была неудобной, он словно огромный медведь, загнанный в клетку, но он не шевелился. Аяко повернулась к нему, не открывая глаз.

– Спасибо… – тихонько произнесла она.

Её дыхание стало ровным, пальцы разжали его рубашку. Рольф лежал, глядя в потолок, слушая, как марсианский ветер стучит в стекло. Он не должен был этого делать. Дитрих бы пристрелил его за такое. Краузе доложил бы в Partei о «потере бдительности». Абвер внес бы в чёрный список. Но когда Аяко во сне прижалась к нему, ища тепла, он не отстранился. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не инструментом. Не оружием. Не винтиком. А просто… человеком. И это было страшнее любой опасности. За окном тень наконец отошла, слившись с ночью. Но Рольф уже не думал о слежке. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время… уснул без кошмаров.

Рольф проснулся еще до рассвета, когда марсианское небо за стеклом лишь слегка светлело, окрашиваясь в грязно-розовые тона. Его тело, привыкшее к армейской дисциплине Вермахта, само открыло глаза в нужный момент, даже без будильника. Первым, что он почувствовал, было тепло Аяко, прижавшейся к нему во сне. Её дыхание было ровным, спокойным, а рука, случайно брошенная на его грудь, казалась такой беззащитной.

«Я не должен был оставаться». Мысль пронеслась, как удар хлыста. Он осторожно приподнялся, стараясь не потревожить её сон. Вчерашняя ночь казалась каким-то странным сном – слишком тёплым, слишком мягким, слишком… человеческим. Но сейчас он снова был штурмбаннфюрером СС на специальном задании. Он встал, босые ноги коснулись холодного пола. Одежда лежала там же, где он её бросил. Аккуратно сложенная, но всё же мятая. Он не стал искать свежую, не стал даже включать свет, чтобы не разбудить Аяко. Просто натянул вчерашнюю рубашку, ловя в темноте запах её духов, который всё ещё остался на ткани.

«Это ошибка. Это слабость». Но когда он повернулся и увидел её спящее лицо, что-то внутри сжалось. Он не мог просто уйти. На столе лежали бумага и карандаш. Он быстро нацарапал несколько слов: «Ушёл на работу. Спи спокойно».

Ни подписи, ни имени. Просто строчки, которые можно было бы написать любому. Но для него, человека, чья жизнь состояла из шифров и кодов, даже это было нарушением. Он оставил записку на подушке рядом с ней и вышел.

Утро на Марсе было холодным, даже под куполом. Рольф шёл быстрым шагом, автоматически отмечая детали вокруг: патрули, камеры, график смен. Его мозг уже переключился в режим задания. «Офис Кудо. Документы по обороне. Фотографии. Передать герру Краузе». Чёткий план. Простая задача. Но что-то мешало. Он не думал о том, что делает. Он думал о том, как Аяко рассказывала про брата. Как её голос дрожал. Как она сжала его руку, когда он обнял её. «Она доверяет тебе. А ты…». Он резко остановился, будто споткнувшись о собственную мысль. Что он делал? Предавал Рейх? Или предавал её? Или… Или он просто наконец проснулся. Он сжал кулаки и заставил себя идти дальше. «Сначала задание. Потом… потом разберусь». Но впервые за долгие годы эти слова звучали пусто. Потому что он уже знал правду. Он не хотел возвращаться к Дитриху. Не хотел снова стать винтиком. Но и бросить всё он тоже не мог. И поэтому он просто шёл вперёд – к офису генерала Кудо, к камере в кармане, к своей миссии. Шёл, как солдат, который уже понял, что воюет не за ту сторону.

…

Доктор Сато сидел в своей лаборатории, приглушённый свет голубых проекторов окутывал его лицо мерцающими тенями. Перед ним на шёлковой ткани лежали девять камней амэ-но-ивато, каждый с загадочными узорами, напоминавшими звёздные карты. Рядом лежала старая книга И Цзин, её страницы пожелтели от времени, но строки, написанные столетия назад, всё ещё хранили мудрость предков.

Он закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха, чтобы очистить разум. Вопрос, который он задавал, был тяжелее свинца: «Будет ли война между Рейхом и Японией?».

Его пальцы коснулись камней, перебирая их, словно ища ответ в шероховатой поверхности. Затем он бросил их на ткань с диаграммой Тэнку-но мандала. Камни рассыпались хаотично, но один – тёмный, с трещиной, похожей на молнию, – упал точно в центр сектора «Сэйкай» – «Мир».

Сато нахмурился. Это был неоднозначный знак. Он взял три бамбуковые палочки сэнкё и начал медленно вращать их над диаграммой, шепча древнюю формулу:

– Хосими но аякари, вага макото о кикитан…

Одна из палочек выпала, указывая на камень в центре. «Рю-но кагами» – «Зеркало дракона». Символ скрытого потенциала, судьбы, которая ещё не определена. Сато вздохнул. Это был не ответ, а намёк. Он взял монеты эпохи Сёва и бросил их шесть раз, строя гексаграмму. Линии сложились в №51 – «Чжэнь» («Гром»).

Книга И Цзин дала пояснение: «Гром гремит, но буря ещё не началась. Всё зависит от выбора людей. Один неверный шаг – и небо разверзнется. Одно верное решение – и тучи рассеются» .

Сато откинулся на спинку стула, его старые кости скрипели от усталости. «Война не предопределена. Она зависит от людей». Этот ответ был одновременно и облегчением, и проклятием.

Лаборатория доктора погрузилась в полумрак. Голубоватый свет проекторов мерцал, словно далёкие звёзды, а воздух был густым от запаха старых книг и травяных благовоний. Сато сидел за столом, его пальцы нервно перебирали бамбуковые палочки сэнкё, но мысли были далеко, он вдруг думал о странном поваре, о том, как тот слишком внимательно смотрел на Аяко, как его движения были точными, выверенными, как у солдата, а не у беженца.

«Что-то в нём не так…». Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и снова разложил перед собой шёлковую ткань с диаграммой Тэнку-но мандала. На этот раз вопрос был прямым, почти опасным: «Кто такой Рудольф Майер?».

Он бросил камни амэ-но-ивато на ткань. Они рассыпались, подпрыгивая, словно пытаясь убежать от ответа. Один – чёрный, с трещиной, похожей на шрам, – остановился в секторе «Хэйан» – «Тайна». Сато почувствовал холодок у основания позвоночника.

Он взял три монеты эпохи Сёва, зажал их в ладонях, мысленно повторяя вопрос, и бросил. Раз. Два. Три… Шесть раз. Линии сложились в гексаграмму №23 – «Бо» («Разорение»).