Иван Крузенштерн – Человек без прошлого (страница 17)
Он медленно перевёл дыхание и открыл И Цзин. Текст гласил:
«То, что скрыто под маской, скоро будет сорвано. Ложные стены рухнут, и правда выйдет наружу, как вода, прорывающая плотину. Этот человек – не тот, за кого себя выдаёт. Его прошлое – это тьма, его настоящее – обман, но его будущее… зависит от выбора» .
Сато замер. Он бросил монеты ещё раз, уточняя: «Опасен ли он для Аяко?». Выпала гексаграмма №37 – «Цзя Жэнь» («Семья»), но с изменённой нижней линией. Комментарий гласил:
«Он пришёл с мечом, но в сердце его была пустота, которую может заполнить только искренность. Если он найдёт в себе силы отвернуться от тьмы, он станет защитником. Если нет, то принесёт гибель» .
Сато откинулся на спинку стула. Его руки дрожали. Он сжал кулаки. Старик не мог просто предупредить Аяко, если Майер действительно шпион, это может её погубить. Но и молчать он тоже не мог. Он посмотрел на голоплёнку с её исследованиями, на камни, на монеты… И вдруг осознал: «Оракул не просто показал правду. Он дал подсказку».
Если этот Майер ключ к войне или миру, то его выбор определит всё. Но как повлиять на этого человека? Как заставить его усомниться в своих приказах? Сато медленно поднялся, подошёл к шкафу и достал маленький деревянный ящик. В нём лежало то, что он приберёг на крайний случай – старый немецкий медальон, оставленный когда-то пленным офицером. На обратной стороне была выгравирована фраза: «Wahrheit macht frei» .
Он положил медальон рядом с книгой И Цзин и откинулся назад, глядя в потолок. «Если он ищет правду… пусть найдёт её сам».
Глава 4
IV
Кухня была наполнена ароматами васаби, свежего риса и унаги, обжаренного на углях. Рольф Винтер, или, как его знали здесь, Рудольф Майер, механически нарезал рыбу для суши, его руки двигались с выверенной точностью, но мысли были далеко. В ухе, под искусственной кожей, почти незаметно мерцал микрочип – передатчик, записывающий каждое слово, произнесенное за столиками в зале.
Сегодня здесь завтракали высокопоставленные чиновники японской администрации. Обычно они говорили о скучном – квотах на поставки, ремонте куполов, новых партиях синтетического риса. Но сегодня… сегодня в их голосах слышалось особое напряжение.
– …посольство Рейха закрывается. Весь персонал отзывают на Землю к концу недели, – звучал тревожный голос генерала Микитани.
Нож в руке Рольфа на секунду замер.
– Это уже не дипломатия, а подготовка к войне. Они даже не скрывают, – продолжал генерал.
– Говорят, что немецкие послы уже уничтожили все документы. Даже пепел растворили в кислоте, – ответил на это генерал Кагава, будучи собеседником Микитани.
Рольф медленно выдохнул, продолжая резать рыбу. Его мозг лихорадочно анализировал информацию. Дипломаты. Те самые, кто имел доступ к секретным данным. Те, кто свободно перемещался между секторами. Он вспомнил, как Краузе говорил о «европейце» среди шпионов.
«Что, если это не?…». Мысль была опасной. Если шпион это кто-то из дипломатической миссии, то его собственная миссия превращалась в ловушку. Дитрих уже сомневался в нем. Если он не найдет предателя в срок… Он посмотрел на часы. До разговора с обергруппенфюрером оставалось 9 часов 32 минуты. До доклада оставалось меньше десяти часов.
Рольф стоял у плиты, механически помешивая суп, но его мысли метались, как загнанный зверь. «Если дипломаты уничтожают документы – значит, война уже решена. Но кто тогда передаёт данные японцам? Кому выгодно подставлять меня?». Он вспомнил слова старого русского священника из детства, услышанные в полуразрушенной киевской церкви: «Человек остался человеком, даже когда Бога стерли с небес, а на его трон посадили свастику – люди не перестали грешить. Они просто стали называть это «патриотизмом»».
Он резко сжал половник, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Всё сходилось: Дитрих проверял его лояльность, потому что кто-то из своих же сливал секреты. Возможно, тот же человек подал сигнал о его «славянском происхождении». Но зачем? Чтобы убрать неудобного свидетеля? Или… или это часть чего-то большего.
Мысли путались, как провода под напряжением. Аяко верила, что он беженец. Дитрих считал его предателем. А он сам? Кем он был на самом деле? Винтиком в машине Рейха? Орудием мести? Или тем мальчишкой из Киева, который до сих пор кричал во сне?
Он посмотрел на свои руки – руки повара, которые так ловко резали рыбу и так же ловко могли перерезать горло. Всю жизнь он играл роли: сначала – послушного арийца, потом – беженца, теперь… Теперь он не знал. Только одно стало ясно, что система, в которую он верил, гнила изнутри. И если даже дипломаты Рейха предают свои идеалы, то, что тогда остаётся ему?
Внезапно в кухню вошла Аяко. Её глаза были красными от невыплаканных слёз, но она держалась прямо, как всегда.
– Ты слышал новости? – спросила она тихо.
Рольф покачал головой, хотя прекрасно знал, о чём речь.
– Лабораторию переводят на военное положение. Весь мой проект – бактерии, расчёты – всё передают военным. Для… – она сглотнула, – для разработки биологического оружия.
Он видел, как её пальцы сжимают край стола, будто это единственная опора в рушащемся мире. И вдруг осознал, что вот она – это его последняя черта. Не Дитрих с его угрозами. Не Рейх с его лозунгами. Эта хрупкая девушка, которая верила в жизнь там, где другие сеяли смерть.
– Что будем делать? – неожиданно для себя спросил он.
Аяко подняла на него глаза, и в них вспыхнул тот самый огонь, который он видел, когда она говорила о терраформировании.
– Ждать… куда же тут бежать? – задала риторический вопрос она.
– Тоже верно, Аяко. Давай просто будем рядом в этот сложный период. По крайней мере, война то ещё не началась, – улыбнулся Рольф.
На лице Аяко не появилась ответная улыбка. Их разговор закончился кивком головой девушки, которая допивала свой напиток, а потом в порыве эмоций ринулась в свою лабораторию.
Аяко пошла по коридорам лабораторного комплекса, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. В голове крутились одни и те же мысли: «Всё кончено. Они превратят мои бактерии в оружие. Они отравят этим Марс. И я ничего не могу сделать».
Дверь лаборатории доктора Сато была приоткрыта. Она толкнула её плечом, не в силах даже постучать, и остановилась на пороге. Старик сидел за столом, склонившись над микроскопом, но, услышав её шаги, тут же поднял голову.
– Аяко-чан… – его голос был мягким, но в глазах читалось понимание.
Она не ответила. Просто стояла, дрожа, как струна перед разрывом. Потом её ноги подкосились, и она рухнула на колени, прижав ладони к лицу.
– Я не могу… – её голос сорвался на хрип. – Я не могу просто ждать и смотреть, как они всё уничтожают!
Сато медленно поднялся, подошёл к ней и опустился рядом, обняв её за плечи.
– Вы уже сделали всё, что могли, – сказал он тихо.
– Нет! – она резко выпрямилась, глаза горели. – Я могла бороться! Могла уничтожить записи, могла…
– И что? – Сато покачал головой. – Вы думаете, что один человек может остановить машину войны?
Аяко сжала зубы и спросила:
– Тогда зачем вообще что-то делать?
Сато вздохнул, его пальцы сжали её плечо чуть крепче.
– Потому что даже в бурю кто-то должен держать свет. Даже если его почти не видно, – произнёс старик.
Она закрыла глаза.
– Но это ничего не изменит, – пробормотала девушка.
– Изменения начинаются с малого, Аяко-чан. – Он потянулся к столу, взял голоплёнку с её расчётами и протянул ей. – Ты сохранила это. Значит, ещё не всё потеряно.
Она взяла плёнку, ощущая её холод в ладонях.
– А если война начнётся? Если они просто сожгут всё? – спросила Аяко.
– Тогда кто-то другой найдёт эти записи. Через год. Через десять. Через сто. – Сато улыбнулся, и в его глазах вспыхнула странная уверенность. – Правда не умирает, кохай. Она просто ждёт своего часа.
Аяко опустила голову. Гнев ещё кипел внутри, но теперь к нему примешивалось что-то другое – не покой, но решимость.
– Я ненавижу это чувство… – прошептала она.
– Какое? – спросил доктор Сато.
– Бессилия, – ответила девушка.
Сато рассмеялся – тихо, почти беззвучно и сказал:
– А я ненавижу дождь. Но он всё равно идёт, когда ему вздумается.
Она фыркнула, несмотря на себя.
– Вы ужасно утешаете, – съязвила она.
– Зато честно, – Сато продолжал улыбаться.
Они сидели в тишине, слушая гул вентиляции и далёкие шаги за дверью.
– Что теперь? – наконец спросила Аяко.
– Теперь… – Сато поднялся, протянул ей руку. – Мы работаем. Тихо. Медленно. Но работаем.
Она взяла его ладонь и встала.
– А если нас поймают? – спросила она.