Иван Крузенштерн – Человек без прошлого (страница 12)

– Entschuldigung, Vater, – тихо сказала она.

Дитрих холодно кивнул.

– Fünf Liegestütze nach der Schule, – добавил он.

– Jawohl, Vater, – послушно сказала девочка.

Столовая в доме обергруппенфюрера Дитриха была образцом арийской эстетики. Дубовый стол с резными свастиками по краям, фарфоровые тарелки с золотыми орлами, хрустальные бокалы, в которых отражался холодный берлинский рассвет.

Дитрих разрезал идеально прожаренную оленину, доставленную с охотничьих угодий семьи Герингов, на мелкие кусочки, следя за тем, чтобы нож не скрипел по тарелке. Тишина за столом была почти ритуальной.

Первой нарушила её Эрика, его жена.

– Мартин… – её голос звучал осторожно, будто она переступала невидимую черту. – Штурмбаннфюрер Винтер обещал прислать марсианские минералы для коллекции Гертруды. Он всё ещё на Марсе?

Дитрих медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по дочерям, все трое замерли, как мыши перед змеёй.

– Да. На задании. – он отпил кофе, не отрываясь от глаз жены.

– Он такой воспитанный молодой человек… – Эрика аккуратно намазала масло на чёрный солодовый хлеб, соблюдая миллиметровую точность. – Помнишь, как он играл с девочками в шахматы в прошлое воскресенье? Ирмгард до сих пор вспоминает его шутку про «космических пешек».

Двенадцатилетняя Хильдегард невольно улыбнулась, но тут же поймала взгляд отца и застыла.

– Шутки – это слабость. – Дитрих положил нож параллельно вилке под углом ровно 45 градусов. – А слабость в нашем Великом Рейхе недопустима.

– Но он же твой лучший оперативник! – Эрика рискнула на лёгкий мятеж. – Разве фюрер не говорил, что «настоящий ариец должен сочетать железную волю с благородством духа»?

Дитрих замедлил дыхание. «Она цитирует Геббельса. Умно. Но неуместно».

– Рольф Винтер выполняет задание государственной важности. – его пальцы сжали салфетку. – А не развлекает детей.

Шестнадцатилетняя Гертруда вдруг встряла:

– Отец, а правда, что на Марсе японцы хотят отравить наши колонии химическим оружием? В «Юнгфольке» говорили…

Дитрих ударил кулаком по столу. Фарфор звонко вздрогнул.

– За столом не обсуждаются военные тайны! – его голос рассек воздух, как плеть. – Ты что, хочешь, чтобы враги Германии нас подслушали?

Гертруда побледнела, но не опустила глаз, в ней было слишком много его крови.

– Я лишь хотела понять, почему такие люди, как штурмбаннфюрер Винтер, рискуют жизнью, – продолжила она.

Дитрих явно оценил её дерзость.

– Потому что долг превыше всего. – он повернулся к жене. – И если Рольф вдруг забудет об этом… он перестанет быть «приятным молодым человеком». Понятно?

Эрика медленно кивнула и сказала:

– Естественно, Мартин.

Девятилетняя Ирмгард, самая младшая, вдруг прошептала:

– А дядя Рольф… вернётся?

Дитрих замер. «Они все к нему привязались. Какая большая ошибка».

– Если выполнит приказ, то да. – он отодвинул тарелку. – Если нет, то его больше не будет нигде.

Эрика, чувствуя, что напряжение достигло предела, сменила тему:

– Фюрер объявил о новых образовательных реформах. Говорят, теперь в школах увеличат часы расовой теории и сократят музыку.

Дитрих хмыкнул:

– Музыка размягчает дух. Бетховена вполне достаточно.

– Но девочкам полезно играть на фортепиано… – начала Эрика.

– Им полезнее изучать генетику. – Дитрих резко отхлебнул кофе. – Чтобы знать, как отличить арийца от унтерменша.

Хильдегард не выдержала:

– А правда, что на Марсе нашли мумии древних марсиан? В газетах писали…

Дитрих взорвался:

– Газеты пишут то, что разрешает министерство пропаганды! – его глаза впились в дочь. – На Марсе нет и никогда не было «марсиан». Только мы и японцы. И если ты не перестанешь читать эту ересь, то я лично сожгу твои журналы!

Наступила тишина. Даже Эрика не решилась вмешаться. Наконец, Гертруда тихо сказала:

– Прости, отец. Мы просто… волнуемся за дядю Рольфа.

Дитрих встал, отбрасывая тень на всю семью. Он произнёс:

– Волноваться – значит сомневаться. А сомнение – это предательство.

Он вышел, оставив за столом трёх бледных девочек и жену, сжимающую салфетку так, будто это единственное, что она может сжать.

Дитрих шагал по длинному, слабо освещённому коридору подземного комплекса гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Стук его сапог по бетонному полу отдавался эхом, сливаясь с приглушёнными стонами, доносящимися из-за дверей. Воздух был густым, пропитанным запахом пота, крови и хлорки, которой пытались замаскировать противный запах разложения.

Он остановился перед дверью с табличкой «Verhörraum 3 – Streng Geheim» , достал из кармана ключ с рунической гравировкой «SS-Sonderkommando» и резко повернул его в замке. Внутри было душно. Лампа под потолком мерцала, отбрасывая неровные тени на стены, испещрённые тёмными пятнами, то ли ржавчина, то ли старая кровь. Посреди комнаты, прикованный к металлическому стулу, сидел мужчина лет сорока. Его форма СС была изорвана, на лице красовались ссадины и синяки, но осанка всё ещё выдавала офицера из немецкой аристократии.

– Ah, Falkenberg… всё ещё молчишь? – Дитрих обошёл стул, руки в кожаных перчатках сжимали папку с документами.

Фалькенберг поднял окровавленную голову.

– Ich habe nichts zu verbergen, – произнёс он.

– Wirklich? – Дитрих резко швырнул папку на стол. – Ваше досье состоит из сплошных пробелов. Свидетельство о рождении? Пропало. Родители? Неизвестно. Как будто вы… не совсем наш.

Фалькенберг сжал зубы и сказал:

– Meine Eltern погибли в Дрездене. Документы сгорели.

Дитрих усмехнулся.

– Ох, Дрезден, как удобно, – Он выпрямился, достал из кармана перчатки, медленно натягивая их на пальцы. – Но у нас есть свидетели. Некий доктор Хаусманн из архива Лебенсборна. Он говорит…– он резко схватил Фалькенберга за подбородок, – …что вы привезли ребенка с востока в 90-ых годах. Славянского ребенка.

Фалькенберг не моргнул:

– Хаусманн лжет. Или он меня с кем-то путает.

– Nein, – Дитрих отпустил его лицо и сделал знак охраннику у двери. Он кивнул ему. Тот поднёс «Funksprüher». Устройство для электрошока, модифицированное Гестапо. Провода с зажимами болтались, как щупальца.

Фалькенберг напрягся, но не дрогнул. Он продолжил:

– Клянусь честью СС… Рольф Винтер чист.

– Честь? – Дитрих развернулся, коротко и ясно. – Честь умирает вместе с правдой, герр Фалькенберг.

Он кивнул охраннику. Тот щёлкнул переключателем. Комната наполнилась «жужжанием» и «криком».

Через двадцать минут Фалькенберг уже не сидел, а «висел» на наручниках, голова бессильно склонилась на грудь. Слюна и кровь капали на бетонный пол. Дитрих стоял рядом, вытирая перчаткой капли пота со лба.

– Noch eine Chance, Herr Falkenberg. Die letzte,– холодно сказал Дитрих.

Офицер слабо поднял взгляд и выдавил: