Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 5)

Этот день начался, как и планировался. Я встал, умылся, поел, и за мной заехал чёрный автобус. Зайдя в него, я обнаружил генерала Лазаренко, Сахаровского и капитана Архипова. Язова в автобусе не оказалось. Поздоровавшись и пожав руки каждому присутствующему, я решился задать вопрос:

– А товарищ Язов присоединится к нашей поездке?

– Он с Карбышевым, совсем нездоровится ему… – с грустью отвечал Сахаровский.

– Чем же так захворал Дмитрий Михайлович? – спрашивал я.

Сахаровский, будучи очень приближенным к Карбышеву, почесал голову и нехотя начал, как мне показалось, водить вокруг да около, но суть его дальнейшего монолога была понятна. То, что происходило с Карбышевым было явно неизбежным. Автобус тронулся, и Сахаровский начал свой рассказ:

– Одно дело – опасаться провала своих величайших устремлений. Познать тихое жжение сомнения в своём нутре. Но совсем другое дело – каждый день смотреть в глаза изуродованным остаткам своих надежд. Быть постоянно встреченным людьми, спотыкающимися друг о друга, чтобы угодливо восхвалять видение и красоту вашего собственного худшего кошмара. – после этих слов Александр Михайлович чуть-чуть сбавил набравший силу тон.

– Генерал Дмитрий Михайлович Карбышев, Главковерх Чёрной Лиги, вот уже восемьдесят два года цепляется за жизнь на этой земле и, конечно, видал вещи и похуже. Потерянных из-за обморожений друзей, волков и охранников концлагеря во время трехтысячекилометрового сухопутного перехода из нацистского плена в Маутхаузене, который сделал его живой легендой среди русских. Он человек, который мог вынести пытки, как физические, так и эмоциональные. Но он чувствует, что сейчас произойдёт. Ему это ясно видно. Он видит это в глазах каждого свежеиспечённого молодого кадрового четырнадцатилетнего рекрута, в каждом прогнозе промышленного производства на ближайшие пять лет. Вот он, простой факт, сияющий, как солнце, в каждом геополитическом анализе предстоящего Суда, в каждом обрывке обнадёживающих размышлений о будущем. – говорил Сахаровский, доведя тон до шепота, но и на этом его монолог не был закончен. Лазаренко также слушал его с особым вниманием, тараща глаза на Александра Михайловича. Харизматичный он дядька.

– Его смена, скажем так, подходит к концу… Мысль о «конце», о последнем отдыхе от всех земных трудов, не тревожила его. Но когда он посмотрел на кошмар вокруг себя, он почувствовал паническое, вспыльчивое чувство тревоги. Его любимая Лига стала коррумпированной и жестокой, управляемой офицерскими кликами и кумовством, в то время как невинные трудились в искупительных бригадах. Как бы больно это ни было, он должен попытаться в последний раз. Он должен обратиться к своему греху, к своей незавершенной работе на этой проклятой самим Богом планете, прежде чем долгая ночь поглотит его. – закончил на такой волне Сахаровский.

– Снова ринемся напролом… – тихо произнёс Лазаренко.

– Что-что? – переспросил Александр Михайлович.

– Ничего… забудьте. – ответил Лазаренко.

Дальнейший путь до Ивановки мы провели в полной тишине. Видимо, настолько повлияла на нас речь Сахаровского. Лазаренко, вообще, заснул. Ну и правильно. Пару часов езды в душном автобусе, конечно, утомляет. Даже я немного устал, но мне не спалось, к сожалению. Капитан Архипов вообще спал с самого начала дороги. Довольно-таки быстро погрузился он в сон.

Приехали мы на нейтральную территорию к часам десяти. Водитель разбудил генерала Лазаренко и капитана Архипова, и мы двинулись в путь. Пройдя молча ещё несколько сотен метров, мы пришли на место назначения. Вот он, показался, тот самый поезд. С виду, он был в полном порядке, однако, если смотреть с боку, то была, скажем так, печальная картина разваленного механизма паровоза.

Это явно был ужасный инцидент, далекий от стандартных пограничных дел, и он не мог оставить равнодушным ни одного из нас. Архипов всё ещё выглядел слегка потрясённым. Он был единственным выжившим свидетелем той катастрофы, о которой Омская пресса уже успела наделать много шума. В тот день он дежурил вместе с майором Сеченовым, и именно он первым подошёл к разбитым останкам поезда, о котором позже говорили весь округ. Лишь осмотрев его, я понял, насколько ситуация была серьезной. Труп машиниста, который, по всей видимости и по рассказу Архипова, организовал диверсию, был найден в развалинах, но Сеченов, как это часто бывает в таких случаях, просто исчез, оставив за собой лишь тонкий след лёгкой безнадёги.

Когда мы прибыли на место, меня поразила картина: железнодорожные рельсы, искорёженные взрывом, словно игрушечные, были покорёжены до неузнаваемости. Архипов, склонившись над деталями, старательно искал улик, которые могли бы указать на истинные мотивы диверсантов. Он выглядел сосредоточенным; его мужественные черты лица заливал тусклый свет холодного утреннего солнца. Я вспомнил о том моменте, когда мы выехали, и как он говорил о Сеченове с непередаваемой горечью. «Он просто исчез между жизнями и смертью», – говорил он тогда.

Мы шагали по обломкам, пока Архипов не замер в шоке и не указал на что-то на одном из вагонов. Снег, смешанный с металлическими осколками, создал странное зрелище. Я наклонился ближе и увидел герб, который удивил меня своей символикой: орёл с изображением Иисуса Христа в самом центре, окаймлённый свастикой. Это было настолько шокирующе, что я на мгновение замер, возвращаясь мысленно к урокам истории и к тому идеологическому наследию, которое было забыто Советским Союзом. Лазаренко и Сахаровский достали свои фотоаппараты и быстро сфотографировали данный символ для отчёта Язову.

– Товарищ Шестакович, что это может значить? – спросил меня Сахаровский, приглядываясь к этому странному символу.

Я сам не мог этого понять. Такого сочетания, кажется, сочетавшего в себе величие и ужас, я никогда не встречал. Свастика, будучи одним из самых жестоких символов XX века, который, словно на подвеске освещает нынешнюю планету, теперь оказалась на царском гербе с иконой. Наши глаза встретились, но среди нас не было ответа – только вопрос, задаваемый самой сущностью этого символа.

Обсуждая это, мы пришли к выводу, что это не просто совпадение, а красноречивый знак, говорящий о том, кто стоит за этим террористическим актом. Несмотря на внутренние конфликты, я чувствовал, что это могло быть обращение к тем, кто не всё еще знал о том, что мы значим для России. Возможно, кому-то из противников «Великого суда» нужно было напомнить, что их дела никогда не забудутся.

Впереди нас ожидала долгожданная поездка назад в Омск. Я кинул последний взгляд на место взрыва, на пограничный пункт, где символикой прошлого встречались уходящие в небытие идеалы и зловещие знаки. Я понимал, что нужно будет всё это учесть. Предстояло разобраться в корнях этого зла, исследовать, кто стоит за ним, прежде чем подобные события повторятся вновь.

Мы молча поднялись в автобус, каждая из фигур наполнялась новой тревогой, и, уезжая из Ивановки, я чувствовал нарастающее волнение внутри себя – это был не просто осмотр места происшествия, а маленькая часть глобального конфликта, который только начинался. Свет тускло пробивался сквозь облака, и я знал, что, возможно, история вновь пойдёт вдоль рельсов, когда-нибудь соединив сердца тех, кто забрёл в этот мрак. Вот, что значит, проиграть войну. Проиграть, а потом и забыть о России, как о едином государстве.

По прибытию назад я обо всём доложил Язову, и тот сказал, что послезавтра отдаст приказ по этому делу. Пока я могу отдыхать денёк другой.

19.01.1962

Сегодняшний выходной день проходил как обычно, выпив кофе я болтал со своим соседом. Не помню, как его зовут, честно говоря, я его всегда звал Иванычем. После кофе мы, как всегда, перешли на более крепкие напитки.

Зашла у нас тема разговора про политику, куда без неё. В самом начале Иваныч поведал мне байку из армии Чёрной лиги:

– Из всех сказок о русской анархии есть только одна, которая распространилась от замерзших земель Дальнего Востока до Костромы на Западе и даже глубоко в земли нацистской империи. История странника из неизвестных краев, который несет с собой правосудие, когда идет по пустынным дорогам старой России. Этот странник стал одной из величайших загадок во всей России. Об этой загадке мало что известно. Некоторые сообщают, что это бывший солдат Уральской гвардии, человек, который покинул свой дом, чтобы вершить правосудие в России. Другие рассказывают истории о бывшем солдате Вермахта, снедаемом чувством вины и находящемся в добровольном изгнании в качестве наказания людям, которым он причинил зло. В нескольких скудных донесениях говорится о вдове из разрушенной деревни, которая пыталась восстановить справедливость, в которой ей было отказано. Шепотки на Востоке говорят об американском добровольце Западнорусской войны, застрявшем в чужой стране, но все еще делающем добро там, где он бродил. А в кабаках сибирских городов всегда можно найти странные и скорее всего наркотические сказки о человеке из будущего, вернувшемся, чтобы спасти мир. Какова бы ни была его истинная личность и какова бы ни была его цель, все, что известно, это его доброта, которую он проявил к людям, столь привыкшим к насилию и смерти. Рассказывают байки о страннике, в одиночку сдерживающем целые бандитские отряды, освобожденные рабы из Перми рассказывают об ангеле света, освобождающем их от оков перед тем, как исчезнуть в ночи и даже из Москвы доходят слухи о набегах одного человека на фашистские крепости. В конце концов, хотя многие из этих деяний, несомненно, вымышлены, действия этого героя, этого современного богатыря, зажгли огонь надежды в сердцах даже самых угнетенных в России. – рассказывал с интересом Иваныч, попивая рюмку водочки.