Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 11)
– Поедем на мебели, господа! – воскликнул он.
Снаружи раздался ужасающий рёв:
– Бронепоезд! – выкрикнул Владимир Кириллович.
Из-за поворота, освещённый прожекторами, выползал стальной монстр с красной звездой на броне. Орудийный ствол медленно повернулся в их сторону. Всем стало ясно, что Красная Армия, то есть, «Сопротивление», их здесь ждала.
– Тронулись! – Таборицкий рванул регулятор.
Со скрежетом колёс состав дёрнулся вперёд, едва избежав первого артиллерийского снаряда, разнёсшего рельсы позади.
Владимир Кириллович, высунувшись из окна, стрелял по бегущим красноармейцам. Головлёвский тащил к двери ящики с гранатами и читал «Отче наш». Владимир Кириллович поддержал его и тоже начал молиться, параллельно отстреливаясь от солдат Красной Армии.
– Держитесь! – Энгельгардт влез на крышу, «поливая» из антикварного MP-40 группу кавалеристов, пытавшихся нагнать поезд.
Автомат 1945-го года уже довольно функционировал, поэтому, каждая очередь давалась полковнику с трудом. Чтобы облегчить тяготу он между делом вскрикивал что-то в роде: «Получайте, Красные суки!» или же «Боже, Царя храни!».
Таборицкий, стиснув штурвал, видел в темноте лишь две вещи: стрелку манометра, ползущую к красной черте, и лицо наркодилера из Берлина, мерещившееся в стекле.
– Ты уже мёртв, Сергей… Ты просто ещё не лёг в гроб… Царь Алексей жив…, – шептало отражение.
Бронепоезд дал второй артиллерийский залп. Снаряд угодил в хвостовой вагон, разорвав его в щепки. Несколько членов партии погибло на месте. Но оставшийся состав поезда уже нырнул в тоннель, оставляя за собой только дым и крики побеждённых красноармейцев. А бронепоезд был слишком велик для того, чтобы пройти в тоннель вслед за локомотивом.
В кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Энгельгардта. Во время боя на крыше через его правое плечо прошла пуля.
– Куда теперь? – спросил он, вытирая кровь с лица и перевязывая самому себе плечо.
Таборицкий достал из кармана ампулу с мутной жидкостью.
– В Самару… Или в ад. Какая разница? – сказал Владимир Кириллович.
Сергей вколол себе очередную дозу, пока царь, с отвращением от всего случившегося, отворачивался от него. Наступал рассвет.
Вокзал имени Антона Деникина, Самара. Самарское государство. 27 марта 1960-го года, 08:37 по местному времени.
Поезд вполз на станцию, как раненый зверь. Два вагона оторваны, обшивка изрешечена пулями, из-под колёс сочилась вода – где-то пробили паровой котёл. На перроне уже стояли Власовские солдаты в чёрной форме: немецкие каски, но русские погоны и повязки. Над вокзалом развевался торговый флаг Самарского государства – русский триколор, но с мечом и свастикой в лапах.
Первым вышел Владимир Кириллович Романов. Его мундир был в пороховой копоти, лицо – бледное, но глаза горели холодным огнём. За ним, спотыкаясь, выбрался Таборицкий – зрачки расширены, пальцы дрожали. Остальные выносили раненых. Из толпы офицеров вышел высокий мужчина в белом кителе с золотыми аксельбантами. Андрей Власов. Его лицо, когда-то румяное, теперь было испещрено морщинами, а усы, некогда холёные, теперь напоминали жёсткую щётку. Но улыбка осталась прежней – широкая, почти дружелюбная, если бы не глаза. Глаза были как у старого волка: усталые, но всё ещё опасные. На переносице у него сидели очки ещё со времён Великой Отечественной Войны.
– Ваше Императорское Величество! – Власов широко раскрыл руки, словно встречал родного брата.
Владимир Кириллович не ответил на объятия. Он лишь слегка наклонил голову, как делал с подчинёнными.
– Генерал. Ваши люди знали о засаде? – спросил Романов, будто, обвиняя во всём произошедшем именно Власова.
Власов замер на секунду, затем рассмеялся, показывая жёлтые зубы.
– Если бы знали – встретили бы вас с оркестром! – Он хлопнул Царя по плечу, но тот не дрогнул.
– Тухачевский – змея. Ползёт, где не ждёшь. Но теперь вы в Самаре. Здесь вас не достанут. – продолжил он более спокойным тоном.
На перроне построили оставшихся монархистов. Из 32 человек партии уцелело 11. Пятеро – тяжело ранены.
– Подполковник Гордеев-Амурский? – спросил Власов, сверяясь со списком.
– Убит, – буркнул Герман Энгельгардт, держась за перевязанное плечо. – Пуля в лоб. Даже не понял, что умер.
– Жаль. Хороший был офицер… Хотя и слишком любил женщин, – Власов сделал пометку в блокноте.
Таборицкий, стоя в стороне, наблюдал, как Андрей Власов, охраняемый десятками своих бойцов, подсчитывает потери. Как скотину на рынке.
– А вы… Сергей Владимирович Таборицкий, да? – Власов вдруг повернулся к нему. – Слышал, вы в Берлине с Гестапо работали. Интересно, как вам наш… скромный совместный быт?
В его голосе звучала насмешка. Власов ненавидел тех, кто продолжал служить немцам напрямую. Он сам предпочитал делать вид, что Самара – "независимое государство".
– Быт как быт, – Таборицкий медленно поднял глаза. – Только вот флаги у вас… странные. Орёл со знаком индийского солнца. Вы то ли Царь, то ли рейхсканцлер.
После этих слов резко наступила тишина. Даже Владимир Кириллович нахмурился. Власов усмехнулся, но в глазах вспыхнул холод.
– Мы здесь… адаптируемся, Сергей Владимирович. Чтобы выжить. Впрочем, вам, я слышал, тоже не чужды компромиссы. – сказал Андрей. Его взгляд скользнул к постоянно дрожащим рукам Таборицкого.
Пересчитав выживших, Власов повёл однопартийцев в здание вокзала, где был накрыт стол: чёрный хлеб, солонина, даже бутылка бургундского коньяка – "гостинец от союзников".
– Вы ведь знаете, зачем вас направили в Вятку? – Власов налил себе коньяк, но Царю подал только воду.
– Мы сами туда направились, чтобы восстановить монархию, – сухо ответил Владимир Кириллович.
– Говорите так, будто это не был приказ Фюрера. – сказал Власов.
– Фюрер – старый болван, Андрей Андреевич. Порой, мне кажется, что этот старикашка окончательно выжил из ума. Он видит угрозу для Рейха во всём, что движется и не говорит по-немецки. Когда мы установим монархию, он поплатится за свой поход на землю русскую, и мы вернём Москву. Так что, это мы направляемся, а не он. – разозлённо говорил Владимир Романов.
– Ха! За такие слова я бы вас мог сдать, но я не буду, Ваше Величество. Мне самому было бы прекрасно, чтоб дело ваше правое верх взяло. Однако, я полагаю, что вы лжёте всей своей недопартией! – Власов стукнул кулаком по столу. – Вы едете, чтобы изображать монархию! Берлину нужна вывеска. "Смотрите, русские сами вернули царя!" А вы… – он ткнул пальцем в воздухе, – будете марионеткой. Как я. Как Вагнер в Перми… извиняюсь, в «Пермьхайме», как он сам его кличет!
Царь Владимир III не ответил. Но Таборицкий заметил, как его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели.
– А что предлагаете вы, генерал, даже если мы лжём? – наконец спросил Владимир Кириллович.
Власов откинулся на стуле.
– Я предлагаю… не торопиться. Вятка – гнездо бандитов. Сначала нужно зачистить. Мои люди могут помочь. – сказал он.
– У Вагнера дешевле будет, Андрей Андреевич, да и ребята его посолиднее твоих «солдатишек» дерутся. Ты им мундиры то менял после Великой войны? – говорил надменно Царь.
– Уели, Ваше Императорское Величество. Что-ж, я предполагал, что наша помощь вам не пригодится. Тогда… действуем, как сказал Фюрер. Гутрум, входите! – крикнул в конце Власов.
В помещение вошёл угрюмый бородатый мужчина с какими-то безумными глазами. Это был Гутрум Вагнер. Так и не скажешь, что ему недавно исполнилось только 20 лет. Выглядел он на все 30.
– Хайль Гитлер! – вскрикнул он, вскинув правую руку вверх. Его примеру последовали все присутствующие в кабинете, даже Царь.
– Итак, мои люди готовы помочь, мы получили приказ от Фюрера. Будем готовы выдвинуться завтра же. – уверенно говорил Вагнер.
– Спасибо вам огромное. – сказал Царь и со всей душой протянул руку Гутруму. Тот принял её и улыбчиво пожал.
– Господа, предлагаю выпить! – воскликнул Власов и, наконец, поделился своим коньяком.
Вагнер, Романов, Власов, Таборицкий, Энгельгардт, Бенкендорф, Головлёвский и другие получили по бокалу коньяка, хотя некоторые из них, даже слова не промолвили за переговоры с Андреем Власовым.
– За тысячелетний Рейх! – произнёс тост Вагнер.
– За тысячелетний Рейх! – нехотя поддержали все остальные. Партийцы боялись, что если они не будут потакать во всём Вагнеру, то никто больше не доставит их в эту заветную Вятку. Действительно, а кто ещё? Власов, который за своих, откровенно, «устаревших» солдат берёт по 300 рейхсмарок за батальон. Кто ещё?
Вагнер буквально продавал себя – но он понимал: без него партийцы не доедут, а это был приказ Фюрера, которого нельзя ослушаться.
Вечером все гости разошлись. Завтра был тяжелейший день – начало перехода через Казанское государство, которое было совершенно не дружественным для Рейха и его сателлитов.
На улице Таборицкого нагнал Энгельгардт.
– Ты видел, как он на тебя смотрел? – прошипел он. – Власов знает, что ты «под кайфом» был почти весь вечер. Если он доложит в Берлин…
– Пусть попробует, – Таборицкий достал из кармана ампулу. – У меня свои методы убеждения.
В тени вокзала стоял власовский офицер и внимательно записывал их в свой блокнот.
Также, ночью доложили, что все пятеро раненых партийцев скончались. В живых остались лишь Таборицкий, Энгельгардт, Бенкендорф, Головлёвский, генерал-майор Владимир Харжевский, отставной офицер Александр Айфельд и сам Царь Владимир Романов.