Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 12)
…
…
…
Сергей Таборицкий лежал в своей комнате, ворочаясь в липком от пота одеяле. Ломка сводила челюсти, в висках стучало, а за стеной кто-то шептал.
– Сергей… – произнёс голос какого-то мальчика.
Он резко сел. В углу помещения, где только что была тьма, теперь горела свеча. А перед ним стоял мальчик. Худой, бледный, в застиранной рубашке с вышитым вензелем «А». Это был покойный Алексей Романов.
– Ты… – Таборицкий попытался встать, но тело не слушалось.
– Ты знал, да? – Алексей улыбнулся. На его шее синел финский шрам – точь-в-точь как на трупе в расстрельном подвале Ипатьевского дома. – Что я жив. Что они не смогли…
Он кашлянул, и изо рта брызнула кровь.
– Владимир – не Царь. Он просто… кукла. А ты везешь его на трон, который мой. – произнёс малыш.
Таборицкий попытался схватить пистолет под подушкой, но его пальцы прошли сквозь металл.
– Где ты? – прохрипел он.
Алексей наклонился, и его дыхание пахло могильным холодом:
– Там, где ты будешь скоро. В земле. Если не станешь моим регентом, пока не найдёшь меня…
Внезапно свеча погасла. Настенные часы забили так громко, что Таборицкий, казалось, потерял из-за этого сознание.
…
…
…
Сергей Таборицкий вскрикнул и упал со своей кровати. В комнате было пусто, но на полу лежала лужица воды – как будто кто-то только что вышел из реки. Он дрожащими руками достал ещё одну ампулу морфия, но вдруг замер. На зеркале в раме кто-то написал кровью большими буквами: «НАЙДИ МЕНЯ».
…
…
…
Вокзал имени Антона Деникина, Самара. Самарское государство. 28 марта 1960-го года, 05:30 по местному времени.
Холодный рассвет застилал перрон вокзала сизой дымкой. Поезд, который должен был везти их дальше, стоял, окутанный паром – огромный, чёрный, с бронированными вагонами и зенитными пулемётами на платформах. На борту красовалась свежая краской надпись большими буквами: «РУССКИЙ МАРШ. ЗА ВЕРУ И НАЦИЮ». Владимир Кириллович вышел первым. Его тёмно-синий мундир с золотыми аксельбантами резко выделялся на фоне серых шинелей власовской охраны. Он молча осмотрел состав, сжав губы. Это не был царский поезд – это была боевая машина, и он понимал, что едет не как монарх, а как заложник чужих амбиций, но приходилось смириться ради своей цели.
– Ваше Императорское Величество, всё готово, – доложил Энгельгардт, поправляя кобуру.
Царь Владимир кивнул, но не ответил. Его взгляд скользнул к Таборицкому, который стоял поодаль, закуривая папиросу. Руки Сергея дрожали – не от холода, а от ломки.
– Ты в порядке, Сергей? – тихо спросил Владимир.
– Как никогда, Владимир Кириллович, – буркнул Таборицкий, швырнув окурок под колёса.
Власовские офицеры построили людей. 7 полностью уцелевших монархистов, 30 эсэсовцев из личной гвардии Вагнера и дюжина самарских «добровольцев» – тех, кто вызвался сопровождать «будущего царя» за двойной паёк. Перед ними, расставив ноги, стоял оберштурмфюрер Леонид Дроздов – правая рука Гутрума Вагнера. Высокий, с выбритыми висками и шрамом через левый глаз, он курил самокрутку, не обращая внимания на дым, щипавший глаза всем присутствующим.
– Ну и вид… – Дроздов бросил окурок под колёса. – Как будто вас через ад протащили, Ваше Императорское Величество.
Владимир Кириллович ничего не ответил и спрыгнул на перрон, не подавая руки нацисту.
– По вагонам! – скомандовал Дроздов, щёлкая затвором автомата MP-40.
Люди грузились молча. Никто не пел, никто не шутил. Даже эсэсовцы, обычно орущие похабные частушки, сегодня были угрюмы. Все знали – впереди Казань. А Казань – это враждебная республика, пусть и слабая.
В купе первого класса, где когда-то ехали генералы Белой армии, теперь сидел Гутрум Вагнер. Он разложил на столе карту, помеченную красными крестами.
– Здесь мы ударим первыми, – ткнул пальцем в район за Волгой. – Казанцы держат там склады. Сожжём – и дальше на север, к Вятке.
– А если нарвёмся на засаду? – спросил Бенкендорф, снимая окровавленную повязку с головы.
Вагнер усмехнулся:
– Тогда устроим ещё один «Марш». Только на этот раз – по их костям!
Таборицкий зашёл в туалет вагона, захлопнул дверь и достал шприц. Руки тряслись так, что он едва попал в вену.
– Чёрт… – тихо произнёс он, услышав шаги за дверью.
Он быстро спрятал шприц, но дверь уже открывалась.
– Ну что, герр Таборицкий, готовы к подвигу? – в проёме стоял Дроздов, ухмыляясь.
– А вы? – Сергей с силой вытер рот рукавом.
– Я всегда готов, – Дроздов похлопал по кобуре. – А вот ты… Смотри не подведи Фюрера. Или мы найдём тебе другой укол.
Он вышел, оставив дверь в туалет открытой.
Паровоз дёрнулся, и поезд тронулся. Владимир Кириллович стоял у окна, глядя, как Самара медленно исчезает в дыму.
– Вы думаете о чём-то, Ваше Императорское Величество? – спросил Головлёвский.
– О том, сколько ещё таких вокзалов будет на нашем жизненном пути, – тихо ответил Царь.
Поезд набирал скорость. Впереди ждала Казань. А за ней – Вятка. И царский трон, вымощенный трупами.
Окраины Казани. Казанская республика. 28 марта 1960 года. 09:45 по местному времени.
Три бронированных грузовика с зарешеченными фарами и один бронепоезд пробирались сквозь утренний туман. В кузовах сидели русские эсэсовцы – люди в черной униформе с кроваво-красными повязками, на которых золотом горела буква "В", что означало «Вагнер».
Гутрум стоял в кабине первого грузовика, куря трубку. Его лицо, изуродованное шрамами от осколков под Москвой в 50-м, напоминало потрескавшуюся маску.
– Сколько до первой деревни? – спросил он, не глядя на карту.
– Пять минут, мой Фюрер, – ответил штурман, крепче сжимая руль.
Вагнер повернулся к Владимиру Кирилловичу, сидевшему рядом.
– Ваше Императорское Величество, сейчас вы увидите, как мы очищаем путь для вашего престола. – гордо произнёс Вагнер. Царь вновь промолчал.
Вскоре, колонна добралась до деревни Красный Яр. Грузовики ворвались на центральную улицу, давя скот и сбивая плетни. Из домов выбегали люди – старики, женщины, дети. Кто-то кричал:
– Опять "Марш"! Прячьтесь!
Но прятаться было уже поздно. Эсэсовцы выстроились в линию, подняв свои автоматы MP-40.
– По спискам! – грозно рявкнул Вагнер.
Первым вытащили учителя местной школы – мужчину лет сорока в разорванном пиджаке.
– Ты преподавал советскую историю? – громко спросил Дроздов, приставив пистолет ко лбу.
– Нет! Я… – начал отвечать мужчина, но его перебил выстрел. Его тело рухнуло в грязь. Послышался смех русских эсэсовцев. Даже, скорее, гогот.
Из сарая выволокли старика с орденом Красной Звезды на выцветшей гимнастерке.
– Комиссар 32-й стрелковой дивизии Красной Армии, – читал Гутрум Вагнер из списка. – Лично расстреливал пленных казаков в 43-м.