Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 10)

– А ещё коли это в вену, так приятнее будет, в подарок тебе. – сказал человек. Таборицкий под действием наркотика уже ничего не хотел отвечать. Он только хотел ещё.

Так начался новый и неожиданный этап в жизни Сергея Таборицкого. Поезд мчался в темноту, а он снова бросил взгляд в окно, находясь под действием морфия.

…

…

…

Москау. Рейхскомиссариат Московия. 25 марта 1960-го года, 21:56 по местному времени.

Когда Таборицкий вместе с Владимиром Кирилловичем и всей монархической партией приехали в Москау, город встретил их болеющей атмосферой и налётом исторической тяжести, словно каждый камень на дороге хранил эхо прошедших эпох. Гранитные здания, когда-то гордо поднимавшиеся к небесам, теперь были залиты серым светом, отражая жесткость и строгость нового порядка. Окно в мир, которое они видели с высокой платформы для поездов, открыло им гораздо больше, чем просто бетонные фасады и ребристые дороги. Небо было затянуто низкими, тяжелыми облаками, которые остались после ядерной бомбардировки Калинина, Новосибирска и Омска во время Западнорусской войны, лишая города утреннего света, а ветер, проносясь между колоннами и углами зданий, доносил до товарищей отголоски забытой свободы. Улицы, когда-то заполненные жизнью и шумом, теперь выглядели почти опустевшими. По гостиницам и кафе скользили тени, скрывающиеся в полутемных переулках, где, казалось, время остановилось. В этом новом городе, новой Москве, даже мгновения тишины казались пропитанными страхом и осторожностью.

Они медленно пробирались к вокзалу Паулюсштрассе, идя по бывшему Арбату, который теперь назывался улицей Бормана. Направление указывали таблички на лавках и столбах, пока они не вышли на площадь трёх вокзалов: Людендорффштрассе, Паулюсштрассе и Гиммлерштрассе, расположенных почти в самом центре Москау. С каждой минутой ностальгия всё сильнее охватывала Таборицкого. Его взгляд скользил по лицам прохожих – были ли они искренними или скрывали свои намерения, – а затем останавливался на высокотехнологичных плакатах со свастиками и флагами рейхскомиссариата, провозглашающими новый порядок. Однако весь этот пейзаж с хмурыми СС-овцами и высокими барьерами почему-то напоминал старинные города Европы, где царили искусство и архитектурная гармония. Здесь же даже дух культуры будто рассыпался на мелкие частицы, поглощённые гнётом тоталитаризма. Достигнув вокзала, они оказались в водовороте разнообразия форм и линий, которое вызывало невольное удивление. Всё здесь действовало на нервы слишком стремительно, будто ожидание чего-то неизбежного витало в воздухе. Осыпающиеся люстры в зале ожидания мерцали холодным, почти безжизненным светом, отражая дух настоящего века – века, где надежда и отчаяние шли рука об руку, а жажда свободы могла быть подавлена одним лишь жестом, одним приказом. Этот свет, как и всё вокруг, казался чужим, искусственным, словно сама реальность была искажена, подчинена новому порядку, где даже красота архитектуры служила напоминанием о победе фашизма.

На фоне бурлящей атмосферы вокзала, где люди торопливо двигались в разные стороны, Владимир III обратил внимание на Таборицкого. Его попутчик казался погружённым в себя, взгляд его был мутным, а движения – спонтанными и рассеянными. То, как Сергей временами словно замедлял время, привлекло внимание Владимира, и он, решив, что это просто нервозность из-за их дела, медленно приблизился, чтобы задать вопрос.

– Сергей, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто на тебя опустился какой-то туман. – усмехнулся Владимир, его голос звучал дружелюбно, но в нём сквозила искренняя тревога. Он хотел понять, не перешло ли их обычное напряжение в нечто более тёмное.

Таборицкий, будто вырванный из глубоких раздумий, резко вздрогнул и повернулся к Владимиру Кирилловичу, попытавшись улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Да нет, всё в порядке, просто много мыслей в голове. Что же нас ждёт?… – произнёс он, сразу же вспомнив о последнем инциденте и той странной смеси, которую ему предложили, и которую он продолжил употреблять каждые три-четыре часа. Слова будто застревали у него на языке, и он осознал, что не может сказать правду. Он не хотел, чтобы царь начал строить догадки, которые могли бы поставить под угрозу их планы.

Владимир Кириллович, не веря до конца его словам, продолжал пристально смотреть на Таборицкого. Лицо Сергея казалось бледнее обычного, а зрачки были расширены, выдавая следы чего-то ненормального.

– Ты же не принимаешь что-то… опасное? – метко спросил он, стараясь сохранить лёгкость в голосе, но внутреннее напряжение нарастало. Ответ Таборицкого звучал неубедительно и говорил о том, что он едва будет контролировать себя, охотясь за очередной дозой.

– Всё нормально, просто поздно лёг спать, а сейчас мысли разбегаются. Не переживайте, Владимир Кириллович, это просто усталость. – попытался успокоить его Сергей. За его спиной всё ещё стояли тени недавних событий, и он не мог позволить им исчезнуть слишком рано, не разобравшись во всём до конца, но в глубине души Таборицкий понимал, что чем больше он будет врать, тем сильнее будет подводить Владимира к правде, которая нависала над ним, как страшная тень. Он знал, что не может позволить себе показать слабость, и притворяться нормальным стало вопросом выживания. Однако его объяснения только усилили тревогу в отношениях партийцев, и Владимир, не веря его словам, всё больше беспокоился о том, куда может завести этот непроглядный мрак, окутывавший Таборицкого.

…

…

…

Граница между Самарским государством и Рейхскомиссариатом Московия. 27 марта 1960-го года, 04:14 по местному времени.

Поезд резко остановился. Так, что инерция от торможения пробудила почти всех пассажиров. А тех, кто не проснулся после остановки, разбудили выстрелы из-за окон.

Таборицкий с синяками под глазами, явно не от недосыпа, вышел из своего купе. Увидел он Гордеева-Амурского с прострелянной головой, а напротив его трупа было разбитое окно. Сергей, осознав опасность нахождения в прямом положении быстро лёг на пол. Из улицы послышалась песня «Белая армия, чёрный барон…». Чувствовалось, что тот, кто это пел, не обладал приятным голосом. Это было, скорее, даже не пение, а громкие вопли. Однако, Сергея волновало не это, а местонахождение царя. Было очевидно, что если на поезд напало «Красное сопротивление», то если они узнают о потомке убиенного Царя в поезде, то ни от кого живого места здесь не останется.

Полковник Энгельгардт приполз к Таборицкому, отодвинув труп Амурского и закричал:

– Господин Таборицкий, на нас напали коммунисты из северного фронта!

– Отряды Тухачевского? – спросил Сергей.

– Да. – ответил Энгельгардт.

– Где царь? – спросил Сергей.

– В своём купе. При нём Бенкендорф и Головлёвский. Вооружены до зубов. – ответил Герман.

– Чего же мы лежим тогда? Надо ползти защищать царя! – пытался перекричать Таборицкий пулемётную очередь по поезду. Сергей и Герман Энгельгардт поползли в сторону купе Владимира Кирилловича.

Пулемётные очереди прошивали вагоны, выбивая стёкла и оставляя на обшивке рваные звёзды от пуль. Таборицкий и Энгельгардт, прижимаясь к полу, ползли по коридору, усеянному осколками и гильзами. За спиной у Сергея хрипел раненый офицер, пытавшийся заткнуть рукой кровоточащую дыру в животе.

– Где Бенкендорф? – прошипел Таборицкий, на мгновение, приподняв голову.

– У локомотива! – Энгельгардт указал вперёд, где из разбитого окна валил дым.

За дверью купе Владимира Кирилловича Романова слышались резкие команды:

– Заряжай!.. Пли!

Грохот выстрела – и очередной красноармеец за окном рухнул на насыпь. Царь, в расстёгнутом мундире, лично стрелял из охотничьего ружья, пока Головлёвский перезаряжал антикварные «Вальтеры» со времён Великой Отечественной Войны, которые партия везла с собой.

– Ваше Императорское Величество! – Таборицкий ввалился внутрь вместе с полковником Энгельгардтом, едва увернувшись от очереди. – Надо запускать паровоз! Тухачевский не станет долго возиться – подтянет артиллерию и разнесёт нас в щепки!

Связист Абдергальден бросил взгляд на разбитый телеграфный аппарат: связь с Самарой была мертва. Пули изрешетили переносную рацию, а через пару секунд его самого. Пули вонзились в артерии связиста и забрызгали Царя и его соратников. Энгельгардт взял «Вальтер» и выстрелил Абдергальдену в голову, чтобы тот не мучился в агонии. Они бы не смогли спасти его в такой ситуации.

– Бенкендорф уже у машиниста. Но котёл остыл… – Царь резко наклонился, спасаясь от новой пули, впившейся в стену.

– Тогда мы все умрём, как псы у чужого забора, ваше Императорское Величество. – скрипнул зубами Энгельгардт.

Бенкендорф, обмотав голову окровавленным шарфом, колотил прикладом по замку топки. Машинист лежал в углу с перерезанным горлом – партизаны успели пробраться в кабину.

– Чёрт! – Прибежавший Таборицкий рванул рычаг подачи пара. Металл скрипел, но не поддавался.

За окном, в предрассветной мгле, мелькали силуэты в будёновках. Кто-то кричал:

– Бей буржуев! За Ленина!

– Дайте мне три минуты, – прохрипел Энгельгардт, хватая лом. Он ударил по заслонке – и с треском открыл доступ к углю.

Котёл застонал, набирая давление. Бенкендорф, стиснув зубы, бросил в топку последние доски от ящиков.