Иван Ковтун – Технология лжи. Нацистская антипартизанская пропаганда на оккупированных территориях СССР. 1941–1944 гг. (страница 54)
Нацистское восприятие партизана, тесно связанное с расовой доктриной, изначально опиралось на сложившийся в процессе пропагандистской деятельности архетип противника, без которого невозможно было внедрять в сознание людей мифологему «героя, противостоящего злу». Любая военная пропаганда использует бинарную оппозицию «мы – они», которая позволяет провести границу между теми, кто борется «за добро и справедливость», и теми, кто стоит на стороне «темных сил»[847]. Говоря об этой двойственности пропаганды, историк К. Хикетьер замечает, что в контексте бинарной оппозиции «мир четко представлен простой схемой “друг – враг”. Все остальные медийные изображения мира лишь укладываются в эту схему»[848].
Указанный шаблон отчетливо просматривается в нацистских оккупационных публикациях, где партизан – враг, а солдаты вермахта, СС, полиции и восточных батальонов – герои, ведущие смертельную борьбу с многоголовой партизанской гидрой[849]. Сотрудники немецких органов пропаганды, пытаясь отделить партизан от местного населения, также применяли известные слова-маркеры «свой» и «чужой». Так, для обозначения лиц, находящихся в районе, в котором они не проживали, командующий корпусом охранных войск группы армий «Центр» генерал от инфантерии Макс фон Шенкендорф ввел термин «чужаки» (
В то же время в немецкой антипартизанской пропаганде стереотип врага отличался многогранностью, носил сложно-собирательный характер и включал в себя целую галерею типов, образующих гибридное целое: «коммунисты» (
Для внедрения в сознание населения отрицательных представлений о советских силах сопротивления использовался широкий вокабуляр лексических образов, словесных клише и эвфемизмов, часть из которых сложилась еще в 1920‑е гг., т. е. в период борьбы нацистов за власть в Германии. Немецкие корреспонденты и их помощники из числа коллаборационистских журналистов охотно применяли оскорбительные эпитеты или словосочетания, вызывавшие однозначно негативное отношение: «поджигатели», «мародеры», «воры», «убийцы», «жестокие насильники», «осужденные преступники», «темные элементы», «волчьи своры», «лесные звери», «шакалы», «сталинские бандиты», «сталинские изверги», «советские банды», «шайки налетчиков», «большевистские лазутчики», «большевистские партизанские банды»[852] и др.
В некоторых публикациях оккупационной прессы облик партизана был связан с зооморфными образами: «Партизаны – это двуногое зверье, остервенелое, головорезно отважное, ненавидящее все, что только не советская власть, коей они преданы с фанатизмом янычар»[853]. Такого рода интерпретации были призваны подавить у германских солдат, коллаборационистов и населения страх перед партизанами и деперсонифицировать их образ. Противник не должен был восприниматься как человек[854].
Конструкции «женщина-партизан», «бандитская женщина» также вызывали у немцев категорическое неприятие, поскольку они не вписывались в культурную модель и противоречили идеалу воинственной мужественности. По словам историка М. Кипп, «женщины-бойцы Красной армии и женщины-партизанки воспринимались как чудовищные стрелки, “
Мы неоднократно обращали внимание на то, что в нацистской пропаганде партизаны назывались «бандитами», склонными к совершению всяческих преступлений[858]. Распространенным было мнение, что партизаны повсеместно занимаются грабежами и насилием, паразитируют на своем же народе[859]. В сатирической «Русской азбуке», публиковавшейся в орловском «Жале» (приложении к газете «Речь»), данный стереотип обыгрывался так:
Для немецкой пропаганды также было типичным сравнение партизанского движения с различными инфекционными заболеваниями и, в частности, с чумой. Это образ использовался нацистами еще до прихода к власти (достаточно вспомнить книгу А. Розенберга «Чума в России: большевизм, его руководители, приспешники и жертвы», 1922)[861]. В контексте борьбы с партизанами это пропагандистское клише заиграло новыми красками. Упомянутый штамп даже лег в основу песни 107‑го охранного полка, написанной в ноябре 1941 г. полковником Зинцем:
Впрочем, если верить Герою Советского Союза Р.Н. Мачульскому, нацисты не всегда использовали для партизан резко уничижительные характеристики: «Много злобных кличек и названий придумали гитлеровцы для партизан. Но среди них были и такие, как “лесные призраки”, “неуловимые”, “тени”. Что же, меткие названия! И мы старались оправдать их»[863].
Тем не менее применение в немецкой пропаганде конструкций, приведенных в мемуарах Р.Н. Мачульского, следует отнести к разряду исключений. В соответствии с действующими в то время инструкциями, проходившими по линии отдела пропаганды ОКВ и пропагандистской роты СС, партизан было принято именовать «профессиональными преступниками». Подобное определение было вполне стандартным для характеристики всех движений сопротивления на оккупированных территориях, будь то в Польше, Советском Союзе, Югославии или Франции. По крайней мере, анализ публикаций, проведенный по этому вопросу историком И. Ленхардтом, не выявил существенных различий[864].
«Жидовские банды». Антисемитский аспект
На первом этапе войны против СССР доминирующим, безусловно, стал стереотип еврея-партизана, что неудивительно, так как в центре нацистской пропаганды всегда лежала идея «еврейского большевизма»[865]. Боевые действия со стороны Советского Союза оккупанты называли «еврейской войной»[866]. Для евреев использовались разнообразные определения, заимствованные либо из мира животных, либо из сферы медицины: «бациллы», «холера», «хуже черной лихорадки», «элемент заразы, разрушающий человечество», «пауки-кровопийцы», «стая крыс», «вампиры», «угроза человечеству»[867] и т. п. Ко времени вторжения в СССР призрак «еврейского большевизма» был устоявшимся стереотипом врага в вермахте[868].
Знак равенства между евреем и партизаном, утверждает историк Х. Геер, являлся «порождением не тактических соображений, а реально существующей расистской идеологии – евреи и партизаны при всем их различии в равной степени» были «чужды и враждебны немецкой расе – их союз считался естественным как по общности крови, так и по общности идеологии»[869]. Руководство ОКВ поддерживало такое понимание антисемитского пиара. Подчиненные Хассо фон Веделя сеяли ненависть к евреям словом и изображениями[870]. Агитаторы в армейской форме помогали оперативным группам полиции безопасности и СД в их кровавом ремесле, например, в пропагандистском сопровождении расправ в Житомире и Киеве[871]. По такому же образцу велась работа в Харькове, где евреев объявили «декадентскими расточителями», «ленивыми симулянтами и ворами еды»[872].
Образы врага – «большевика», «еврея» и «партизана» – сливались в единое целое. На антипартизанских курсах, организованных генералом фон Шенкендорфом в Могилеве с 24 по 26 сентября 1941 г., старшие офицеры вермахта, СС и полиции рассказали о своем опыте. В докладе командира 2‑го кавалерийского полка СС штурмбаннфюрера Густава Ломбарда выдвигался лозунг: «Где есть партизан, там и еврей, и где еврей – там и партизан». Это заявление и стало квинтэссенцией учебных сборов, в ходе которых участники также наблюдали за операцией в деревне Княжицы, где было расстреляно 32 еврея[873]. На этом этапе, замечает историк В. Лоуэр, «антипартизанская война» служила прикрытием для уничтожения еврейского населения, и соучастие армии в данном процессе, как и военных органов пропаганды, оказалось весьма заметным[874].
По сообщению «народных мстителей», германское командование считало партизан «кучкой бандитов», состоявшей из «жидов и коммунистов». Это якобы не давало членам советского сопротивления права именовать себя патриотами[875]. Партизанам отводилась роль «пушечного мяса» большевистской системы, бросившей людей на произвол судьбы. В одной из агиток 1941 г. говорилось: