Иван Коваленко – Я тебя не знаю (страница 19)

Иначе бы я не только замерзла или умерла с голоду – так бывает, – но постигла бы непостижимое, падение до самого дна, где душа гибнет, а затем и тело или они гибнут одновременно. И не было бы по мертвому скорбей и похорон, потому что из праха вышел он и прахом был. Посреди грязных людей, будучи сам немытым.

Посреди построек, которые возвышаются одна выше другой, и чем ближе ты к городу, тем выше эти самые дома, в которых люди не ценят того, что имеют.

И свелась их брань к пустоте, которую они окрасили в разные цвета и слепили из нее разные формы, погружаясь во все тленное и оставаясь при этом мигом для Вселенной. И я смотрела на них через окна, сквозь стекла, пронося увиденное через свое собственное пространство, и все оседало, опадало, распадалось и не давало ничего, кроме понимания: все пусто, Господи, все как-то безвозвратно, если бы не Ты…

И за это меня отвергали. И чем старше я становилась – 8, 9, 10, 11 и т. д., – тем мощнее становилась «стена», тем выше она становилась, тем плотнее прижимались друг к другу камни, тем безнадежнее были мои затеи проникнуть в их мир или подпустить их в свой, пока я не поняла, что это хорошо.

И это правда было хорошо.

Алиса, я становилась взрослой, будучи ею по сути. Во мне было твое отражение, а в тебе – мое. Вопреки, стало быть, всему. Небо бесконечно, а небесная твердь оглядываема. Где-то поют ангелы, но их песни – вне звуков. Это Радость. И вечерами мы с тобой учились ее нащупывать, каждая, как могла, но одна из нас смогла, а вторая нет. И если та, что смогла, действительно смогла, то она благословенна Богом, а значит, уже не важны ни ночи, проведенные где-то, где [не буду говорить]; ни ночи проведенные, когда кто-то [не буду говорить]; ни подлость или мерзость человеческая; ни долг родительский, который был выкинут на свалку как минимум.

Не важны и ночи, проведенные в поездах, потому что там удавалось прятаться, и тогда поезда становились моими друзьями, которым я читала перед сном истории, которые сама же придумывала, сама же определяла, что и где, и чем закончится, и всегда это были счастливые истории, потому что добрые вагоны поездов также нуждаются в тепле, а где им его взять, как не из уст маленькой девочки, той, что стала большой, черноволосой, худой и, может показаться, беспринципной, потому что какие же тут принципы – спать в темном поезде черного депо, где ни человека, ни собаки, а только тишина и пустые скамейки. Но это мне было ближе всего того, что могло бы быть, если бы я не оставила тебя.

Так что все это лотерея, но лотерея под крылом Хранителя, который не допустит того, что могло быть. Поэтому я тут. Вот тут, почти что напротив тебя.

И первый снег, 27-й первый снег. А самый первый из них я не помню – никто же не помнит, что было с ним, когда даже шаг сделать трудно, или слово сказать, или мысль помыслить, но ощущения – они остаются навсегда. Поэтому я просто говорю: первый снег, и каждый раз у меня при виде него одно и то же настроение – ожидание чего-то нового. Осень уходит, наступает время белизны. Снег едва прикрывает собой замерзающую землю и как будто говорит: будь спокойна, будь всегда спокойна. Что тяжело. Особенно когда я вижу тебя вот так, почти на расстоянии вытянутой руки, нескольких вытянутых рук. Ты остаешься погруженной в свой собственный мир, который, ты же понимаешь, и мой тоже, потому что все твое – мое, а все мое – твое, но не дай бог мое когда-нибудь станет твоим. Именно поэтому я все еще стою на расстоянии вытянутой руки (или нескольких вытянутых рук) и просто смотрю на твои плавные движения: как ты готовишь кофе; как ты ходишь с ним за руку (но чаще – просто рядом); как достаешь из кармана телефон и пишешь что-то в чате; как день ото дня меняется твое лицо – от сосредоточенного к еще более сосредоточенному, – но пока еще не каменеет и остается твоим. Короче говоря, мы снова вместе, но это «вместе» обречено быть в форме страха показаться друг другу. То ли из чувства бережливости, то ли из-за заботы, то ли из-за чего угодно, в общем – так или иначе попадаешь в лабиринты, в которые я клялась не попадать, потому что они – тупик, а жизнь недостойна того, чтобы становиться тупиком.

Поэтому я наблюдаю. И вот я вижу, что он счастлив, потому что ему кажется, что счастлива ты. Но мы-то знаем уловки судьбы: пока мы не вместе, все будет оставаться разрозненным. И никто не сможет занять то место, которое должны занимать друг для друга мы с тобой. А он, судя по всему, действительно счастлив, поэтому вопрос весь в том, когда поймет, что это не так. Чтобы не оказалось все прогулкой в темноте со слепым, где поводырь – такой же слепец.

Я сажусь на мотоцикл и подъезжаю к вашему дому. Жду, когда из дверей появишься ты, а через полчаса он. Я догоняю его (на мотоцикле) и преграждаю дорогу. На лице молодого человека промелькнула растерянность, потому что не каждый день девчонка-байкер встает на твоем пути в буквальном смысле. Не снимая шлема, заговариваю с ним, чтобы понять, как звучит его голос. И есть ли в нем что-то от тебя.

Несу какую-то чушь, но чем странней окажется ситуация, тем ясней будет, кто он есть на самом деле: фарфор или плотник, цветок или консервная банка, песок или гранитная стена. А он, оказывается, довольно милый человек, потому что не шлет меня ко всем чертям, не убегает, а, наоборот, старается помочь: что-то объясняет, достает смартфон, его пальцы двигаются по экрану. В конце концов, он отвечает на мой вопрос, а потом говорит. Вернее, что-то спрашивает, и понятно, что вопросы его текут в одном русле – узнать бы эту девушку получше, и что там скрыто за ее шлемом и за всем этим костюмом и мотоциклетными сапогами. И глаза мои ему кажутся родными, но совсем не по той причине, по которой он думает (а он уже придумал себе, что мои глаза ему родные), а потому, что эти же глаза с ним изо дня в день, самодовольный дурак!

Он что-то спрашивает. И чтобы совсем не разрушить созданный мной образ, я делаю вид, что мне пора. Так и говорю: мне пора – и поворачиваюсь к своему мотоциклу, а он говорит, что готов и впредь помогать мне, если будут какие-то вопросы (господи-ты-боже-мой). И сует мне в руку бумажку, на которой номер телефона. Вернее, отрывает из блокнота листок и что-то пишет на нем (цифры), и только потом передает мне: вот номер моего телефона, звони, пиши, – и выглядит при этом страшно спокойным и счастливым человеком, чертов придурок.

Но, конечно, я беру эту бумажку и говорю «спасибо», и все выглядит так, что я не только благодарна ему за помощь, но и в целом благодарна ему, что также означает, я как бы и встретиться не против. Поэтому произошедшее кажется ему каким-то забавным трюком судьбы, и он идет дальше, довольный собой. А я завожу мотоцикл, какое-то время раскручиваю ручку и трогаюсь с места. Обгоняю его и исчезаю вдали – так что недолго он мог видеть мою спину, мой зад, ноги и шлем, под которым, он уже наверняка думает, скрывается что-то ему родное. Потому что если глаза близки душе, то и все остальное окажется тоже. Так думает он.

И я ничего не пишу, а пишет он. Оказывается, каким-то образом он находит меня, потому что у моего мотоцикла есть номер, и он где-то зарегистрирован, и там есть мое имя (не настоящее, конечно же, потому что мое настоящее имя безнадежно забыто, а родилось другое); и новое имя – такой же длинный путь холодных и тяжелых ночей, как когда-то в депо, с той лишь разницей, что сказки перед сном я рассказывала не добрым вагонам, а людям, которые класть хотели на мои истории, а потому я ничего не рассказывала им, все это было давно и ничего этого не было.

Есть только паспорт, который говорит о том, кто я, и есть деньги, которые достались мне от того, кто их когда-то имел, а потому теперь я имею достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать и кататься на мотоцикле.

И он каким-то образом находит меня в социальных сетях, черт его знает каким, возможно, пишет всем, у кого такое же имя, как у меня, но вообще найти меня нетрудно, потому что на аватаре я на мотоцикле, и больше ни одного фото и ни одной записи на стене.

Я тебя нашел, пишет он, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не нагрубить ему в чате, не написать ему, что он человеческое отродье, потому что на кой хер я ему нужна, если у него уже есть я же, только другая моя часть, которую я, похоже, люблю и ценю несравнимо больше, чем он. И пишу ему это, а потом стираю и в итоге не пишу ничего. Поэтому, думаю я, он был удивлен и ничего не рассказал ей, моей сестре Алисе.

Девка на мотоцикле.

И вот смотрю я на ветер, который кружит поземку на асфальте, смотрю на асфальт, который всегда один и тот же, смотрю на то, что окружает меня, и спрашиваю себя: «Кто ты?» Потому что, кто он, я уже поняла. Такая рыхлость во всем, такая бессистемность, и от этого становится дурно, но я знаю, как справляться с такими ощущениями, потому что, если чему я и научилась за свою жизнь, так это с ними справляться.

И я пишу ему: сволочь ты такая, распоследняя сволочь, у тебя есть девушка, а ты пишешь мне, я тебя убью, пишу я, если ты ее обидишь. Именно так и пишу, потому что если бы могла, то всю его страницу в «ВКонтакте» скатала в комок и бросила в урну, чтобы потом и все его существо оказалось на помойке, в мусороуборочной машине и на загородной свалке, посреди всеобщего барахла и отходов человеческих.