Иван Коваленко – Я тебя не знаю (страница 18)

Встречу с Алисой можно было отложить до утра, она бы никуда не исчезла, но по какой-то причине он не поехал домой. Возможно, в глубине души ему требовалась компания – то есть он не хотел оставаться наедине с собой. И лучшая форма для этого – встретиться с тем, кто сможет что-то в этой жизни упорядочить.

Именно поэтому он приехал к одиннадцати вечера на станцию «Цветной бульвар», оставил автомобиль на парковке, подошел к красному зданию, внутри которого находился вход в метро, и, оказавшись у небольшого окна, заказал себе кофе.

– А, снова вы! – сказала Алиса немного устало.

В ее интонации не было агрессии. Только голос человека, который целый день до этого готовил другим людям напитки.

Тимофей был последним покупателем – кофейная точка должна закрыться через пару минут. Он попросил эспрессо. Оплатил картой.

– Мне нужно с вами поговорить, – произнес он. – Я подожду, пока вы закончите работу.

– Вы, наверное, видеть не можете кофе? – сказал Тимофей, когда они расположились в кафе по соседству.

– Нет, я бы не отказалась. Угощаете?

Тимофей кивнул.

Пока им не принесли чашки и пирожное, оба молчали. Алиса о чем-то сосредоточенно думала, а Тимофей не думал ни о чем. Лучший способ вести разговор – это не планировать его заранее.

По сути, он собирался сказать только одну вещь, а что из этого выйдет, видно будет по ситуации. В любом случае он для нее не друг и не товарищ, так что никакой эмоциональной связи между ними нет, а значит, в любой момент разговор можно повернуть в нужное русло. Он же все-таки полицейский, а она что-то скрывает.

– Мы оба знаем, что твоя сестра жива, – сказал Тимофей.

Он не собирался ее сегодня «слушать». Он хотел услышать ответы и посмотреть на нее по-настоящему – и как обычный полицейский, и, что его самого удивляло, как самый обычный человек.

Алиса могла закрыться. Но интуиция говорила: встреча станет решающей. По крайней мере, это единственная надежда не затягивать дело до бесконечности, потому что оба хорошо понимали: у полиции, кроме домыслов Тимофея, на нее ничего нет. Поэтому и задерживать ее не имело смысла, ее молчание вынудит их рано или поздно Алису отпустить, и это будет означать конец всей истории.

Нет, этого не будет.

– Алиса, я знаю, как выглядела улица, на которой вы росли, а Ольга Викторовна хорошо тебя помнит и говорит, что при встрече тебя бы обняла. Я полицейский, но сейчас просто хочу понять ситуацию. А потом, – он на мгновение запнулся, чтобы не сказать ничего лишнего, но в итоге сказал, – мы найдем лучший для всех выход. Вечно так продолжаться не может. Сотни приготовленных кофе тебя не утешат. Ты будешь продолжать жить, но все, что в тебе копится, рано или поздно вырвется наружу.

Она смотрела сквозь него. Так обычно смотрят измученные люди, которые то ли с собой не могут справиться, то ли со своими страхами. Этот взгляд означал грань между прошлым и будущим без какого-либо настоящего. Мучения без смысла. Секунды, сливающиеся в минуты и часы, а затем в дни и недели. Из них не получается ничего слепить, потому что ничто в них друг за друга не держится. Скомканный лист бумаги. Разбитое стекло и осколки, которые пылятся на полу. А возможно, луч прожектора, освещающий все на ближайшие несколько сотен метров, но затем растворяющийся в темноте. Не в свете.

– Алиса, нам надо поговорить о тебе и Надежде. Если только ты не есть сама Надежда.

Она резко встала и бросилась к выходу. Она пошла по улице, а он ее преследовал. Она ускоряла шаг, и он тоже. Она петляла по переулкам внутри Садового кольца, а он не оставлял ее ни на минуту. Через некоторое время она рухнула на скамейку, четко дав понять, что и он может сесть рядом. Мустанг, который сдался.

Она продолжала рыдать, и это были первые ее слезы за долгое время. Тимофей обнял девушку за плечи, нарушив все возможные этические нормы.

Они сидели на детской площадке и со стороны походили на пару, которая либо пытается спасти свои отношения, либо кто-то из них решил их прервать окончательно.

– Черт! – сказала она. – Черт, черт!

На небе красовалась луна. Большой желтоватый круг. Вечный спутник Земли. Сегодня у нее праздник – полнолуние. Океаны накрывают землю мощными приливами, волки ощущают тоску, которой не бывает в прочие дни, а все ранимые люди становятся еще более ранимыми.

Тимофей держит девушку за плечи, а когда та прекращает рыдать, отпускает.

– Моя сестра жива. С момента исчезновения я ее ни разу не видела. Но я знаю, что она не умерла. И она знает, что я не умерла тоже. Мы бы поняли, будь это иначе… В тот вечер, когда Давид выпил эти таблетки, я получила от нее короткое письмо. Оно лежало в почтовом ящике. Все, как я люблю. Конверт, листок бумаги в нем и записка: «Ты жива, и я жива», без подписи. Что означало: она разыскала меня, знает, где я живу, но боится или не хочет встречаться. Мы обе боимся. Если я встречу ее, то, наверное, не целостность обрету, а, наоборот, сойду с ума. Давид понял, что это письмо от нее. И это был последний его вечер. Он не справился, а я не сумела его спасти, потому что несколько часов не могла абсолютно ничего сделать. Я даже не знала, что он переходит в иной мир. И я знаю, что он не хотел этого. Он не самоубийца. Он просто хотел поспать, был пьян и ошибся. Перед тем как лечь, он сказал, что я могу бросить свою работу, а если захочу на нее выйти, то поможет мне – закажет такси и поедет вместе со мной. Люди, прощающиеся с жизнью, так не говорят. То, что он умер, я узнала утром и сразу позвонила в «Скорую помощь» и полицию. Мне нечего скрывать. Вы все ошибаетесь. Счастливой после смерти Давида была не я…

Священник сказал, что его можно отпевать, и он возьмет эту ответственность на себя. Давид приходил к нему тоже. Мы оба ходили по очереди, и он знает и понимает Давида лучше, чем я. Он сказал, чтобы я была спокойна. Ошибиться – это не значит отвернуться от Бога, к которому он только-только обратился. Врачи сказали, он выпил не так много таблеток, но его истощенному организму их хватило. Возможно, он умер бы и без них. Возможно, это была самая своевременная для него смерть. Любая смерть своевременна, хотя и несправедлива для близких.

Она некоторое время молчала, потом продолжила:

– Давид мучился. Когда мы познакомились, он не знал обо мне ничего и не знал ничего еще очень долгое время. Мы начали жить вместе, и он не понимал, кто я и откуда. Я тоже ничего о нем не знала. Иногда правда каждого по отдельности тяжела, но, когда сталкиваются две правды, может случиться взрыв. И он случился, когда в порыве чувств ко мне и в облаке пьяной откровенности Давид решил рассказать о своем прошлом и о том, как пытается с ним справиться. Тогда у нас все еще было хорошо, его работы были светлыми и непревзойденными, а сам он пребывал в уверенности, что со своей судьбой он брат и сестрица…

Когда Давид был молод, то встречался с какой-то девушкой и у них был ребенок, который родился больным. Врачи сказали, что малыш не проживет дольше месяца, и они оставили его в больнице – никогда к нему не возвращались, а сами расстались. Прошло много лет, и он осознал, что нуждается в искуплении греха. Ребенок не прожил бы и месяца, но это не повод делать его сиротой. Так он сказал. И был страшно пьян. А в итоге уснул, считая, что завтра все будет прекрасно, ведь он открыл своей подруге самое сокровенное.

И вдруг он мне представился чудовищем. А потом пластиком, который никогда не сможет слиться с землей, потому что он пластик. А потом – червем, немощным, выползшим на асфальт после дождя. И он полностью в моей власти. Все это происходило в тот момент, когда его работы еще оставались светлыми, а сам он пребывал в уверенности, что со своими проблемами справился – потому что открылся любимой женщине во всей полноте, рассказал о самом страшном своем поступке. И следующие несколько дней, удивленный, спрашивал: «Что с тобой такое?»

«Ты ли это!» – воскликнул он затем через неделю, когда вконец устал и работы его вдруг начали терять прежнюю живость. Видимо, он понял, что ничего еще не закончилось, но представить, что все только начинается, тоже не мог. Тогда уже напилась я и так же ему раскрылась. И так же во мне не было ничего, кроме затуманенного алкоголем сознания и желания показать человеку, кто я есть, а еще – обнажить перед ним душу, чтобы он ясно увидел, кто есть он на самом деле, этот светлый внешне человек, полагающий, что достоин делать мир лучше. Я рассказывала и рассказывала, рассказывала и рассказывала, а он едва дышал, поскольку осознал, что рядом с ним на постели, оказывается, пребывало нечто, с чем он не мог справиться. Я стала для него бездной. И когда засыпала, понимала, что именно так все и есть.

IV

Время опаляющее и лицо опаленное. Солнце, сменяющее луну, сменившую солнце. А я приближаюсь к Земле откуда-то оттуда, где ничто не имеет такого значения, как здесь, где я оказалась то ли по воле Божьей, то ли по Его недосмотру.

Минуты, из которых сложились часы, а затем месяцы и годы, в которых ничего не пребывает, только горечь: горечь, моя дорогая.

Нереальностью окутаны то один миг, то другой, что внезапно обволакивают мое сознание, и тело, и то, что между сознанием и телом, а значит, всю меня, исчезающую или уже исчезнувшую, а потом появившуюся, но как бы это сказать… Бесконечная череда повозок – вот что. Они гремят по мостовой, застревают своими деревянными колесами в грязи, скрипят своими деревянными каркасами на колдобинах, уничтожая весь покой, а если и дарят его, то только одаренным – тем, кто постиг созерцание самого себя в Нем, во всем. Иначе бы я не выжила.