Иван Голубев – Песня остаётся с человеком (страница 3)
И успокоился.
Часть 3. Переоценка. 1990-е
Завод закрыли в девяносто третьем. Я пришёл утром, а на проходной – толпа народу и объявление: «В связи с тяжёлым финансовым положением…» Дальше можно было не читать.
Инженер-конструктор с двадцатилетним стажем оказался никому не нужен. Я пытался устроиться куда-то ещё, но везде смотрели как на музейный экспонат: «Вы что, серьёзно? У нас компьютеры, а вы на кульмане чертили?»
Потом была челночная эпопея. Мешки с тряпками из Турции, вокзальные очереди, мусора, которые отбирали товар, если не договоришься. Не моё это было, не моё. Я инженер, а не торговец.
Спас дед. Вернее, память о нём. Он был часовщиком, держал мастерскую ещё до войны, а потом, когда часы стали по карточкам давать, всё равно чинил соседям ходики. В детстве он учил меня разбирать механизмы, ставить колёсики на место, слушать, как тикает сердце часов.
Я снял маленькую комнатку в подвале на «Соколе», повесил вывеску «Ремонт часов» и начал потихоньку работать. Сначала несли старые «Победы» и «Зари», потом пошли импортные, сложные. Я учился, разбирался, находил схемы. И как-то пошло.
Однажды, это было уже в конце девяностых, зашёл ко мне мужчина. Дорогой костюм, часы «Лонжин» на руке – починить просил. Посмотрел на меня, прищурился.
– Слушай, а ты не Серёга Борисов? Из двести пятой школы?
Я вгляделся. И правда – Витька Соколов, с которым мы за одной партой сидели в седьмом классе, пока он в математический не перевёлся. Раздался, поседел, но глаза те же.
– Витька! Ты?
Он обрадовался, обнял меня, чуть не сломал. Сели, разговорились. Он теперь бизнесмен, свой магазин, машина, квартира. Всё путём.
– А ты чего в подвале? – спросил он, оглядывая мою мастерскую. – Шёл бы ко мне, бухгалтером, что ли…
– Я часы люблю, – ответил я. – И чинить умею. Дед научил.
Витька помолчал, потом вдруг заулыбался и затянул:
–
Я подхватил. Мы сидели среди разобранных механизмов, шестерёнок и пружин, и пели эту детскую песню двумя взрослыми мужиками. А когда допели, оба засмеялись. Но смех был невесёлый.
– Слушай, – сказал Витька, вытирая глаза, – всё, чему нас учили, – не пригодилось. Математика эта ваша, сопроматы, черчение… А чему пригодилось – тому не учили. Торговать, выживать, пробиваться.
Я помолчал, а потом ответил:
– Не скажи. Помнишь: «Дружбой крепкой дорожить»? Вот это пригодилось. Только где теперь те друзья?
Витька вздохнул, посмотрел на свои «Лонжины».
– Да, брат, с дружбой у нас как-то не сложилось. Все по углам разбежались.
Он ушёл, пообещав заходить. Не зашёл. Занятой человек.
Часть 4. Эхо. Наши дни
– Дед, а что у вас за песни были?
Я держу внука за руку. Ему сегодня семь, он идёт в первый класс. Та же школа, кстати, недалеко от «Сокола». Стоим во дворе, ждём линейки. Внук в форме, с рюкзаком, на котором нарисован какой-то японский персонаж, и с букетом – уже не гладиолусы, а какие-то экзотические цветы, дочка заказывала через интернет.
Вокруг играет музыка, но не знакомая мне. Быстрые ритмы, синтезатор, молодые голоса поют про любовь и тусовки.
– Какие песни? – переспрашиваю я.
– Ну, которые вы в школе пели. Нам на музыке рассказывали, но я не запомнил.
Я задумываюсь. А потом начинаю тихонько напевать:
–
Внук слушает внимательно, склонив голову набок.
–
– Классная, – говорит он, когда я заканчиваю. – Простая такая. А у нас таких нет. У нас всё сложно.
Я улыбаюсь и глажу его по голове.
– Ничего, у вас свои будут. Потом внукам споёшь.
Он смотрит на меня серьёзно и спрашивает:
– А ты меня научишь? Этой, простой?
Я киваю. И в этот момент из динамиков на школьном дворе вдруг начинает звучать знакомая мелодия. Видимо, решили сделать ретро-подборку для родителей. Или просто случайно включили.
– О! – говорит внук. – Эта же! Дед, смотри, играет!
Я стою, держу его за руку, слушаю и чувствую, как время замыкает круг. Те же цветы, та же форма, та же песня. И этот мальчишка рядом, который ещё не знает, что его ждёт. Которому ещё предстоит понять, чему его научат на самом деле, а что останется за скобками.
Мелодия плывёт над школьным двором, и я подпеваю тихонько, одними губами:
–
Внук подхватывает, фальшивит, но старается.
И я думаю: научили. Не всему, но главному – научили. Хотя бы тому, что есть вещи, которые не стареют. И которые хочется передать дальше. Хотя бы эту простую мелодию, сочинённую когда-то за двадцать минут во дворе консерватории.
Слышишь, дед? Твои часы идут. И песня остаётся.
Надежда
Дневник Татьяны
Часть 1. Запись №1: 1972 год. Декабрь.
Тетрадка в клетку, 48 листов, обёрнута в обложку из старых обоев. На первой странице каллиграфическим почерком: «Таня С. 10 класс. Для личного».
Вчера был «Голубой огонёк». Новогодний. Мама позвала смотреть, а я ломалась – хотела к подружке, но мороз был жуткий, и я осталась. Сидела на диване, завёрнутая в бабушкин пуховый платок, пила чай с вареньем.
И тут вышла она. Анна Герман. Белое платье, светлые волосы, улыбка, от которой почему-то хочется плакать, хотя она улыбается. И запела.
Я сначала не вслушивалась. Думала о своём, о контрольной по химии, о том, что Володя из 10 «Б» опять прошёл мимо и не поздоровался. А потом до меня дошло:
Я замерла. Это же про меня. Про то, что я уеду. Обязательно уеду. В Москву или в Ленинград, или ещё куда-нибудь, где много огней. Где есть эта звезда.
Я кинулась к тумбочке, схватила тетрадку и ручку. Переписывала прямо с экрана, пока диктор не заговорил. Кое-где не расслышала, но главное угадала.
Я написала «компас зимой» сначала. Потом зачеркнула. Мама сказала: «Не компас зимой, а компас земной. Слушай внимательней».
Я переписала заново. Красиво, печатными буквами. И подписала внизу: «1972 год. Это моя песня».
Я не знаю, что такое «неведомый свет», но когда она поёт, я верю, что он есть. Я тоже буду лететь куда-то – может, в самолёте, может, в поезде. И меня будут ждать. И у меня будет звезда. Главное – надеяться.
Спать легла в час ночи. А в голове крутилось: «Надежда – мой компас земной…»
Часть 2. 1973–1980
Еду поступать. Всю ночь в тамбуре стояла, смотрела в окно. Проводница включила магнитофон, и вдруг – «Надежда». Я чуть не заплакала. Огни в окне, фонари, полустанки – вот он, «неведомый свет». Кажется, что если очень поверить, то всё получится.
Я шептала: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Не знаю, кому. Надежде, наверное.