Иван Голубев – Песня остаётся с человеком (страница 2)
–
Он затихает. Смотрит в экран серьезно, не мигая. Дочка за его спиной замирает, прикусывает губу. Я вижу в его глазах тот самый свет, который помню с детства. Свет от оранжевого ночника, от маминых рук, от той абсолютной, ничем не объяснимой защиты, которая бывает только в самом начале жизни.
Я пою, и голос мой, старческий, чуть дрожащий, плывет по проводам через полстраны. И мне кажется, что мама стоит за моей спиной и тоже слушает.
Спят усталые игрушки. И мы когда-нибудь уснём. Но песня остаётся с тем, кто помнит, как его любили.
К четырём прибавить два
Часть 1. Первое сентября 1967 года
Утро началось с запаха крахмала. Мама гладила мою парадную рубашку, и от утюга поднимался пар, пахнущий горячей тканью и ещё чем-то фабричным, новым. Форму купили неделю назад, и я всё это время примерял её перед зеркалом в прихожей, чувствуя себя если не космонавтом, то уж точно лётчиком. Но сейчас, когда рубашку застегнули на все пуговицы и повязали галстук, она оказалась колючей. Особенно воротник.
– Не вертись, – сказала мама и пригладила мне волосы мокрой расчёской. – Первый раз в первый класс.
Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Из гладкого, прилизанного мальчика с огромными белыми бантами на груди (почему-то на парадную форму первоклассникам в том году пришивали такие банты даже мальчикам – то ли дань традиции, то ли перебор с кружевами) на меня смотрел кто-то чужой и очень торжественный.
В прихожей уже стояли гладиолусы. Они были выше меня, тяжёлые, в шуршащей бумаге, и пахли так густо, что кружилась голова. Мама взяла один букет, папа – второй, третий вручили мне. Я еле удерживал эту охапку, которая норовила завалиться набок.
– Ничего, – сказал папа, – в школе цветы учительнице отдашь. Потерпи.
Мы вышли во двор. Солнце било в глаза, хотя было всего восемь утра. Двор наш, обычно пустой в это время, сейчас напоминал филиал цветочного магазина. Все мальчишки и девчонки стояли с букетами, все в форме, все нарядные, и от этого было даже немного обидно – я думал, я один такой особенный.
Рядом с нашим подъездом жил Витька из второго класса. Он вышел без цветов, в простой рубашке, с портфелем через плечо, и, увидев меня, скорчил рожу:
– Первоклашка-первоклашка, первоклассник ты наш!
Я насупился. Мама взяла меня за руку крепче.
– Не обращай внимания. Зато ты сегодня первый раз, а он уже сто раз.
До школы шли долго, хотя на самом деле – минут десять. Мимо булочной, мимо кинотеатра «Ленинград», мимо парикмахерской, где всегда пахло одеколоном. Народу на улицах было много, и все смотрели на нас, первоклассников, и улыбались. Или мне казалось.
Школьный двор был забит до отказа. Толпа родителей, толпа детей, и над всем этим – море цветов. Гладиолусы, астры, хризантемы, какие-то жёлтые шары, названия которых я не знал. Директор школы, дядька в строгом костюме, говорил в микрофон что-то длинное и скучное про «новый этап в жизни» и «ответственность перед страной». Я почти не слушал. Я смотрел на старшеклассников, которые стояли отдельной группой, и девятиклассницы казались мне взрослыми тётями с накрашенными губами.
И тут заиграла музыка.
Сначала я не понял, откуда она – то ли из динамиков на столбах, то ли оркестр где-то сбоку спрятали. Но мелодия была бодрая, маршевая, с чётким ритмом, под который хотелось топать ногой. А потом запели:
–
Я вслушался. Слова были простые, даже слишком простые. «Буквы разные писать тонким пёрышком в тетрадь» – это про что? Про перышки, которыми мы будем писать? Я видел у папы на столе такую ручку, она макалась в чернильницу и оставляла кляксы. «Вычитать и умножать, малышей не обижать» – ну, это понятно.
– Мам, – дёрнул я маму за руку, – а мы правда будем малышей не обижать?
Мама улыбнулась, и я заметил, что глаза у неё блестят, как будто мокрые.
– Правда, Серёжа. Ты теперь большой, должен защищать маленьких.
Я кивнул и снова уставился на сцену, где старшеклассница с бантами, как у меня на груди, старательно выводила слова. Букет гладиолусов оттягивал руки, солнце пекло голову, воротник колол шею, но внутри было что-то важное, большое, как этот школьный двор. Чувство, что сегодня начинается новая жизнь. Взрослая.
Я думал, эта песня всегда будет со мной. И не ошибся.
Часть 2. Чему учат в школе? 1970-е – 1980-е
Урок пения вёл Марк Семёныч, маленький лысый человек с усиками и вечно уставшим лицом. Он пытался научить нас петь хором, но у него плохо получалось, потому что мы орали кто во что горазд, а на задних партах ещё и баловались.
– Так, дети, – сказал Марк Семёныч, постучав дирижёрской палочкой по пюпитру, – разучиваем «Учат в школе». Все встали. Спины прямые. Руки по швам. Вдохнули…
Мы встали, изображая примерных учеников. Я стоял в третьем ряду, рядом с Лёхой Морозовым, главным хулиганом класса. Лёха смотрел в окно и, кажется, думал о чём-то своём, далёком от музыки.
Марк Семёныч заиграл на пианино. Мы затянули:
–
Всё шло хорошо до припева. А на припеве Лёха вдруг громко, на весь класс, вставил вместо «учат в школе» что-то совсем другое, неприличное, рифмующееся со словом «школе». Я даже не понял сразу, что он сказал, но класс прыснул. Девчонки захихикали, мальчишки заржали в голос.
Марк Семёныч побагровел, перестал играть и медленно повернулся.
– Морозов, выйди из класса.
Лёха вышел, гордый и независимый. А я остался стоять и вдруг подумал: а ведь правда, почему эта песня такая правильная? Про дружбу, про книжки, про «малышей не обижать»? И почему её так легко сделать смешной? Стоит только заменить одно слово – и весь смысл пропадает, одна пародия остаётся.
Я тогда впервые задумался о том, что слова могут быть ненадёжными. Как те перышки, которыми мы писали в прописях – чуть нажмёшь сильнее, и клякса.
Мы гуляли по ночной Москве. Десятый класс позади, экзамены сданы, впереди – взрослая жизнь, которая тогда казалась сплошным праздником. Кто-то притащил гитару, и мы шли по Садовому кольцу, горланя Высоцкого: «Если друг оказался вдруг…» Прохожие оборачивались, но не ругались – улыбались.
У метро «Маяковская» решили сделать привал. Сели на лавочки в скверике, достали мороженое. И вдруг Ленка Смирнова, наша отличница, затянула тоненьким, нарочито детским голоском:
–
Мы подхватили, кривляясь, передразнивая интонации первоклашек. Получалось смешно. Все хохотали, хлопали, кто-то даже снял пиджак и намотал на голову, изображая банты.
А я вдруг поймал себя на мысли, что смех этот какой-то нехороший. Мы смеёмся над собой, над тем, какими мы были. Над своим детством. Будто стыдно, что когда-то мы верили в эти простые слова. Будто взрослость измеряется тем, как далеко ты от этого ушёл.
Я перестал смеяться и посмотрел на ребят. Они были красивые, весёлые, пьяные от свободы. И мне стало грустно. Не потому, что мы расстаёмся, а потому, что вот эту песню мы больше никогда не споём всерьёз.
Или споём?
Дочку звали Аней. Она стояла на линейке с таким же дурацким букетом гладиолусов, какие таскал когда-то я. Та же форма, те же банты (девочкам банты положены, тут всё честно), тот же испуганно-восторженный взгляд.
Я стоял в толпе родителей и смотрел на неё. Директор говорил ту же речь, что и восемнадцать лет назад. Или не ту же, но очень похожую. А когда заиграла музыка – та самая, Шаинского, – у меня защипало в носу.
–
Я слушал и вдруг понял, что эти слова стали для меня проверкой. «К четырём прибавить два» – это они научили. Это я умею. «Книжки добрые любить» – научили? Мама научила, бабушка. А школа? Не знаю. У нас была литература, но там больше про «образы и темы» говорили, чем про любовь к книжкам.
И главное – «не терять друзей». А где они, школьные друзья? Лёха Морозов спился, говорят. Ленка Смирнова уехала в Израиль. С кем-то мы виделись пару раз после института, а потом разбежались, как тараканы по углам.
Я смотрел на Аню и думал: чему её научат? И главное – что из этого останется, когда она вырастет?
А потом я поймал себя на том, что напеваю. Тихо, почти беззвучно: «Вычитать и умножать, малышей не обижать…»
Хотя бы «малышей не обижать». Хотя бы это.
Культурологическая справка пришла ко мне случайно, в девяностые, когда я уже часовым мастерством занимался. Сидел как-то вечером с телевизором, смотрел программу про композиторов советской эстрады. И там рассказали про Шаинского. Про то, как он сочинил «Учат в школе».
Оказывается, шёл по двору консерватории, увидел первоклашек с цветами, сел на лавочку и за двадцать минут набросал мелодию. Двадцать минут! А мы потом десять лет пели её на всех линейках, и она казалась нам вечной, как школьный звонок.
Я сначала даже обиделся. Великая песня моего детства – а родилась случайно, между делом. Как будто кто-то сказал: «А не набросать ли нам гениальность на скорую руку?»
А потом подумал: может, так всё великое и рождается? Не в муках, не в поисках, а просто – увидел что-то, сел и написал. Потому что не написать нельзя. Потому что первоклашки с цветами – это и есть та самая чистая правда, которая сама просится в ноты.