Иван Голубев – Песня остаётся с человеком (страница 5)
Часть 1. Принудительные каникулы
Данила сидел на диване, уткнувшись в телефон. Большим пальцем правой руки он совершал ритмичные движения по экрану – листал ленту, смотрел какие-то короткие видео с прыгающими людьми, иногда хмыкал. Наушники торчали из ушей, и оттуда доносилось ритмичное ту-ту-ту.
Я смотрел на него и думал: боже, какой же он длинный. Руки, ноги, шея – всё вытянулось, как у молодого жирафа. Шестнадцать лет. В моё время в шестнадцать мы были компактнее. Или мне так кажется.
Родители сплавили его ко мне на неделю – сами улетели в Турцию. Формулировка была: «Побудешь с дедом, поможешь по дому, пообщаетесь». Переводилось это как: «Дед, развлекай его как хочешь, только чтоб не скучал и не сидел целыми днями в телефоне».
– Дань, – сказал я.
Он не услышал.
Я подошёл и помахал рукой перед его носом. Он вздрогнул, вытащил один наушник.
– А?
– Пойдём, покажу кое-что.
– Что? – с подозрением спросил он. Видимо, боялся, что я потащу его на экскурсию по району или, ещё хуже, в музей.
– Фотографии покажу. Старые.
Он закатил глаза с таким выражением, будто я предложил ему чистить картошку голыми руками. Но телефон отложил и пошёл за мной на кухню, где у меня на полке стоял тот самый альбом – потрёпанный, с выцветшими буквами «Наша память» на обложке.
Мы сели за стол. Я открыл первую страницу.
– Это 1959-й, – сказал я, показывая на группу молодых людей в куртках на фоне деревянного дома. – Мы только поступили на геофак.
Данила скользил взглядом по страницам без интереса. Палатки, горы, реки, костры, гитары. Для него это был просто чёрно-белый мир доисторических людей.
– А это кто? – вдруг спросил он, ткнув пальцем в середину разворота.
Я посмотрел. Девушка в штормовке, с короткой стрижкой, смеётся, прищурившись от солнца. За спиной – скалы, в руках – кружка.
– Это Ира, – сказал я. И почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Шестьдесят лет прошло, а ёкает до сих пор.
– Красивая, – сказал Данила. – А кто она?
– Моя первая любовь, – ответил я.
Данила оживился. Телефон, кажется, был окончательно забыт. Он пододвинулся ближе.
– Расскажи.
Я посмотрел на него, на его любопытные глаза, на эти бесконечные руки, которые он не знал, куда деть, и подумал: а почему бы и нет.
– Надо начать издалека, – сказал я. – С одной песни.
– С какой?
Я закрыл глаза и запел тихонько, чуть хрипловатым голосом:
–
Данила сморщил нос.
– Дед, это что-то древнее.
– Древнее, – согласился я. – Ты слушай дальше.
Он пожал плечами, но не перебил.
– Эту песню, – сказал я, – написала в 1937 году компания студентов. Одного звали Павел Коган. Ему было 19 лет. А через пять лет он погиб под Новороссийском. И никогда не узнал, что его песня станет гимном для тысяч людей.
Данила смотрел внимательно.
– А про что она?
– Про свободу, – ответил я. – Хочешь, расскажу, как я её впервые услышал?
Он кивнул.
И я начал.
Часть 2. 1960-й. Квартира на Ленинском проспекте
Это была коммуналка, но с приличным ремонтом – родители Славки Когана (однофамильца поэта, но он этим страшно гордился) уехали в санаторий, и нам досталась на вечер целая комната. Комната была проходная, с тяжёлыми портьерами, книжным шкафом, забитым до отказа, и старым диваном с пружинами, которые впивались в спину.
Нас было человек семь. Я, Славка, Миша-поэт, Лёва-диссидент (тогда ещё будущий, а пока просто умный парень с ироничным взглядом), Танька с филфака, Витька-алкоголик (тоже будущий, а пока просто весёлый), ну и ещё кто-то, уже не помню.
Водки не было – пили портвейн «Три семёрки». Он стоил рубль двадцать семь, пахло от него, как от лака для мебели, но мы были молодыми, нам нравилось. Разливали в гранёные стаканы, которые Славка нашёл у соседей.
Курили все подряд. «Казбек», «Беломор», самокрутки. Я тогда не курил, но дыма наглотался так, что наутро горло болело.
На столе лежали книги. Булгаков, том из самиздата, с перекошенной обложкой. Хемингуэй, «По ком звонит колокол» – кто-то притащил с собой. Магнитофон «Днепр» работал на запись, крутились бобины, шипели, но мы делали вид, что это качественный звук.
И вдруг Славка сказал:
– Ребята, я тут одну вещь нашёл. Слушайте.
Он взял гитару – старенькую, с облезлым грифом, – и заиграл. Аккорды были простые, даже слишком простые, но когда он запел, у меня мурашки побежали по коже.
Я смотрел на ребят. Миша-поэт закрыл глаза и шевелил губами, запоминал. Лёва-диссидент улыбался странной улыбкой, как будто знал что-то, чего не знали мы. Витька-алкоголик подливал портвейн и согласно кивал каждому аккорду.
Когда Славка допел, в комнате повисла тишина. Слышно было, как за стеной у соседей играет радио, как на кухне капает вода из крана.
– Это что? – спросил я.
– «Бригантина», – ответил Славка. – Её ещё до войны написали. Студенты ИФЛИ. Коган, Лепский… Коган потом погиб на фронте.
– А слова? – спросила Танька. – Слова откуда?
– Сам написал. Про пиратов.
Мы засмеялись. Про пиратов в советское время – это было смело. Пираты – это же капитализм, разбой, нехорошо. Но почему-то никто не сказал, что это неправильно. Наоборот, все почувствовали: это про нас.
– Ты пойми, – сказал я Даниле, – это была не просто песня. Это был пароль. Если человек знал «Бригантину», значит, он свой. Значит, он тоже хочет не вкалывать на заводе с восьми до пяти, не стоять в очередях за колбасой, не слушать радио «Маяк». Он хочет уехать, искать, найти что-то настоящее. Море там, горы, тайга – неважно. Главное – подальше от всего этого.
– От чего «этого»? – спросил Данила.
Я задумался. Как объяснить шестнадцатилетнему парню, который родился в двухтысячных, что такое скука советского быта? Очереди, пустые прилавки, обязательные собрания, бесконечное «так надо». Он этого не видел. Он видел изобилие в супермаркетах и интернет со всем миром внутри.
– От предсказуемости, – сказал я. – От жизни, в которой всё расписано на двадцать лет вперёд. Мы хотели непредсказуемости. Мы хотели плыть.
– Куда плыть-то? – усмехнулся Данила. – Моря нет.
Я улыбнулся.
– Море было внутри, Даня. Мы плыли от скуки. Мы искали себя. И многие нашли. Некоторые – нет.
Часть 3. Ира и гитара