Иван Голубев – Песня остаётся с человеком (страница 6)
Мы познакомились с Ирой на втором курсе. Она пришла к нам на геофак с физфака – перевелась, потому что «надоело сидеть в лаборатории, хочу на природу». Высокая, худая, с короткой стрижкой и глазами, в которых всегда было солнце. Даже в пасмурный день.
Я влюбился не сразу. Сначала просто заметил: поёт хорошо, гитару держит уверенно, в компаниях не молчит, но и не выпендривается. А потом была экспедиция на Камчатку. 1962 год.
Мы стояли лагерем у подножия вулкана. Вечерами туман спускался такой, что в трёх метрах ничего не видно. Палатки промокали, спальники были вечно сырые. Но когда зажигали костёр, мир становился прекрасным.
Однажды Ира взяла гитару. Сидела на ящике из-под тушёнки, смотрела на огонь и запела. Голос у неё был несильный, но чистый, без надрыва.
Я смотрел на неё и понимал: всё. Приплыл. Бригантина бросила якорь прямо в моём сердце.
Мы были вместе три года. Три года экспедиций, поездов, вокзалов, палаток. Она знала «Бригантину» наизусть, конечно. Мы часто пели её вдвоём, когда оставались у костра. Я – чуть фальшивя, она – подправляя.
– А потом? – спросил Данила.
– Потом она уехала в Ленинград. У неё там мама заболела. Я не мог бросить Москву, у меня отец тогда тоже… Короче, разъехались. Переписывались полгода, потом реже, потом она вышла замуж. За какого-то научного сотрудника. Я даже на свадьбу не поехал.
– А сейчас? Она где?
– Не знаю, – сказал я. – Наверное, там же. Или нет. Мы не виделись лет пятьдесят.
Данила смотрел на фотографию.
– А ты её искал?
– Зачем? – пожал я плечами. – У каждого свой фарватер. Она уплыла в одну сторону, я – в другую. Но «Бригантина» – это наш общий якорь. Где бы она ни была, когда слышит эту песню, наверное, тоже вспоминает тот костёр.
Я помолчал и добавил:
– Знаешь, что меня в этой песне всегда цепляло? Автор. Павел Коган. Он погиб в 42-м под Новороссийском, в разведке. Ему было 24 года. Четыре года войны он не застал. И после него осталась только эта песня. И ещё стихи. Но песня – она особенная. Её пели геологи, туристы, альпинисты. Люди, которые уходили от «грошевого уюта». Он не доплыл. Но его бригантина доплыла до нас. И до тебя сейчас доплывёт.
Данила задумался. Потом спросил:
– А ты верил, что уплывёшь? Ну, по-настоящему?
– Верил, – ответил я. – И уплыл. Только не на бригантине, а в геологических партиях. И не за пиратским золотом, а за рудой. Но ощущение свободы было то же. Ты стоишь на перевале, ветер в лицо, и думаешь: вот она, жизнь. Настоящая.
Часть 4. Передача эстафеты
Данила уходил поздно вечером. Собрал свой рюкзак, наушники болтались на шее. У двери остановился.
– Дед, а можно мне слова? Ну, этой песни. «Бригантины».
Я удивился:
– Зачем тебе? Ты же рэп слушаешь.
– Ну, прикольно, – он пожал плечами. – Старое, но прикольно. И про пиратов же, да?
– Про пиратов, – улыбнулся я.
Я пошёл в комнату, достал старую тетрадь – ещё с геологического техникума, в ледериновой обложке, – и выписал аккуратно, печатными буквами, все куплеты. Протянул Даниле.
– Только не потеряй.
– Не потеряю, – сказал он и сунул листок в карман джинсов. – Пока, дед. Завтра ещё приду.
– Приходи.
Дверь закрылась. Я посидел на кухне, допил чай, потом лёг. Долго ворочался, думал о своём. О Ире, о Камчатке, о ребятах, которых уже нет. Витька-алкоголик спился и умер в девяностых. Лёва-диссидент уехал в Америку, там и остался. Миша-поэт издал сборник, но разошёлся плохо. Славка Коган стал доктором наук, профессором, мы иногда видимся.
Часа в два ночи я услышал звук. Тонкий, с шипением, как будто из другой эпохи. Шёл из комнаты Данилы. Я встал, подошёл к двери, прислушался.
Он включил запись в телефоне. Ту самую, старую, с треском винила или плёнки, не знаю, где нашёл. И тихонько напевал, чуть фальшивя, как я когда-то:
–
Я стоял в коридоре, слушал, и у меня защипало в носу. Бригантина снова подняла паруса. Через шестьдесят лет, через поколения, через все фарватеры.
Я вернулся в свою комнату, лёг и закрыл глаза. А перед внутренним взором плыл корабль. Не пиратский, нет. Обычный, студенческий, с облезлой гитарой на палубе и с девушкой в штормовке у штурвала.
Где ты сейчас, Ира? Слышишь ли ты эту песню?
Я улыбнулся в темноту.
Наверное, слышишь.
Главное, ребята
Производственная хроника одной жизни
Часть 1. Костёр на целине. 1963 год
Ночь была холодная, хотя июль. В степи всегда так: днём печёт, а к вечеру ветер пробирает до костей. Мы сидели у костра, тесно прижавшись друг к другу, потому что палатки не грели, а спальники ещё не просохли после вчерашнего ливня.
Я смотрел на огонь и чувствовал, как болят руки. Лопата за день выматывала так, что к вечеру пальцы не сгибались. Но это была хорошая боль. Честная.
– Коля, принеси дров, – сказал Саня, мой напарник.
– Сам принеси, – ответил я, но встал и пошёл. Потому что Саня лежал на плащ-палатке и даже шевелиться не хотел.
Когда я вернулся с охапкой хвороста, возле костра стоял новый человек – из района, привёз почту и ещё какой-то ящик.
– Ребята, – сказал он, – я вам магнитофон притащил. «Романтик», катушечный. Пластинок нет, зато есть запись новой песни. Пахмутова, слышали?
Мы не слышали. Мы вообще мало что слышали, кроме скрипа лебёдок и мата прорабов.
Он поставил катушку, нажал кнопку. Плёнка зашипела, зашуршала, а потом из динамика полилось:
–
Я замер. Рядом замерли все. Даже ветер, казалось, притих.
Я смотрел на звёзды. Их было так много, что голова кружилась. И думал: вот оно, настоящее. Я нужен. Мы строим. Мы – первые. Мы никогда не состаримся, потому что дело наше – вечное. Потому что без нас ничего не будет.
Рядом сидела Валя. Мы тогда только начинали встречаться – она приехала на стройку после педучилища, работала в столовой. Она смотрела не на звёзды, а на меня. Я чувствовал её взгляд, но не оборачивался. Я смотрел на огонь и слушал.
–
Когда песня кончилась, все молчали. Потом кто-то сказал:
– Ребята, это же про нас!