Иван Гобзев – Модель XXX (страница 11)
В общем, выглядела она великолепно. Я люблю красивых, сильно накрашенных развратных женщин. Они будоражат мою душу, они будят во мне животные инстинкты, и дают уверенность в предстоящей ночи.
Потому что с приличной девушкой всё как? Если ты не настроен серьёзно, то вообще не понятно, что с ней делать. Говорить не о чем, чего ждать не ясно, и приходится выдавливать из себя беседу и изображать не пойми что.
А если ты хочешь просто непросто чего-то неприличного, и не намерен пока влюбляться, страдать и строить планы на совместную жизнь, то такие как Катя – это то, что надо. Хотя, было у меня и так, что я пару раз ухитрялся влюбиться в таких вот легкомысленных женщин. И должен признать, что при близком знакомстве они оказывались очень интересными и глубокими людьми.
Мы расположились с Катей на одной стороне стола, вместе на диване. Она сидела вполоборота ко мне, положив ногу на ногу, и мой взгляд всё время против воли скользил по этим её ногам.
Я не помню содержание наших бесед. Только такое вот её сообщение я запомнил:
– Я бы очень хотела стать богатой, но только работать не хочу.
А я соглашался:
– Это да, кто ж богатеет на работе!
Выяснилось, что она тоже не дура выпить, и вино полилось в нас рекой. В какой-то момент я понял, что не расплачусь, и вышел под предлогом покурить.
Как же приятно оказаться на вечерней морозной улице после бара! Город, позолоченный фонарями, слегка искрится от снега и кажется волшебным, пышные снежинки плавно летят, словно феи, и думаешь, что если сейчас загадать желание, то оно непременно сбудется.
Я загадал: чтобы Катя согласилась поехать ко мне домой. Хотя я и так был практически уверен, что поедет.
Итак, я закурил, и набрал Ивану Ильичу.
– Слышь, ты ещё в институте? – спросил я.
– Да, а что? – с подозрением спросил он.
– Я в нашем баре с Катей. Только у меня денег, которые ты мне одолжил, не хватит. Приходи, а то беда.
– Ладно, ждите, – холодно произнёс он и отключился.
Я вернулся в бар весёлый.
– Катя, к нам сейчас ненадолго присоединится наш коллега Иван Ильич. Ты не против?
Она была не против, хотя и стала немного нервничать. Ей было не ясно, что будет происходить дальше, Иван Ильич явно не входил в её планы.
Он появился через полчаса, и стал пить текилу. А мы с Катей взяли по Лонг-Айленду. Катя пыталась вести с ним светский разговор, но он отвечал отрывисто и сердито.
В какой-то момент мы с Катей решили ехать ко мне. Она вышла в туалет, а я попросил его расплатиться.
– Ладно, – пробормотал он с сарказмом, – дуй с этой блядью!
***
По дороге мы с ней заехали в магазин, взяли ещё вина, сигарет и какую-то закуску. Когда мы доехали, я был уже совершенно пьян. Помню, что я сидел на диване, а она лежала, положив ноги на меня. Мы смотрели музыкальный канал, я гладил её ноги и мне это очень нравилось. Мне вообще в этой ситуации нравилось всё. Особенно, что у меня дома красивая девушка, с которой у нас явно всё сегодня будет. На столе передо мной бокал вина, в одной руке сигарета, а в другой – она. Мои пальцы путешествуют вдоль её бёдер, и мы о чём-то легко болтаем.
В какой-то момент она решила перейти к делу, и отправилась в ванну. Вернулась в нижнем белье, взяла меня за руку и повела в спальню. Там она повалила меня и решительно набросилась, как изголодавшийся тигр на загнанную лань.
Я чувствовал себя беспомощно. И очень сильно подозревал, что у нас ничего не выйдет. Я слишком много выпил, и был уже неспособен на сексуальные подвиги. Единственное, чего я хотел – это выпить ещё, сидя на диване, покуривая и поглаживая её ноги.
Пока она пыталась со мной что-то сделать, я, лежал в темноте на кровати, как свиная туша под ножом мясника, и думал: «Ну зачем тебе это понадобилось сейчас? Эх, Катя, Катя… Никакой духовности».
***
С утра мы пошли в кафе у дома. Там я взял ей кофе, а себе пиво. Мы сидели почти молча, только изредка произнося какие-то вялые фразы. Нам обоим было тяжеловато. Впрочем, она выглядела отлично, может быть, даже ещё лучше, чем вчера. Иногда некоторая помятость добавляет женщине шарма.
Она допила кофе, позвонила и вызвала такси. Я заказал себе ещё пиво и куриных крылышек. Она как будто чего-то ждала от меня. Возможно, думал я, она ждёт от меня нежных слов? Обещания позвонить ей? Признаний?
– Знаешь, – прохрипел я, и закашлялся. – Знаешь, ты мне очень нравишься. Кстати.
Она вежливо улыбнулась.
Подъехало такси.
Поднимаясь, она спросила меня, немного смущаясь:
– А на туфельки?
Я растерялся. Какие такие, думаю, туфельки? Смотрю под стол, нет, вроде всё ок, туфельки у неё на ногах. Не зная, что делать, я уклончиво покачал головой и пробормотал:
– А, хорошо, ладно, буду иметь в виду…
Она ушла, а я остался сидеть, озадаченный загадкой «туфелек». Но потом ритм уличной жизни за окнами подхватил меня, и я забыл о ней.
Бывает, что выпиваешь, выпиваешь, хорошо тебе. Классно. Сидишь, па́ришь своим бокс-модом или куришь сигарету. Наливаешь рюмочку. Хлоп. Задумаешься о чём-то, какое-то прозрение тебя посетит. Иной раз и заплачешь. И опять хлоп. Закуришь. И неплохо так. Не то чтобы прямо очень хорошо, кайф. Нет. Но весьма неплохо. И все проблемы отходят на задний план, отзываясь в душе лишь смутной печалью.
Есть такая песня, а там строка: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось…» В моём сознании слово «лето» заменилось на «праздник». Само собой так вышло. Может, потому что в школе я воспринимал лето как праздник. Так вот, когда ты вдруг обнаруживаешь, что всё выпито, в голове звучит именно это: «Я так хочу, чтобы праздник не кончался…»
***
Мой день начинается так. Я еду на работу с бодуна. Электричка с утра забита до отказа, и сесть сложно. Поэтому, полумёртвый, ты стоишь, держась за спинку ближайшей скамейки. Тебе плохо, тебя мутит, иногда кажется, что сейчас стошнит, и тогда во рту набирается слюна и челюсти сводит от кислоты. А иногда кажется, что ты сейчас умрёшь.
В таком состоянии я приезжаю на работу. Там, в магазинчике неподалёку, я беру алкогольный коктейль а банке. Захожу в туалет, сажусь на унитаз прямо в штанах, открываю банку, отпиваю большой глоток и закуриваю.
И мне сразу становится так хорошо, так хорошо!
***
А однажды случилась такая вот неприятная история.
В перерыве между утренними лекциями я побежал в магазинчик взять ещё баночку. Мне было плохо, я пытался ожить. Хотя, что значит «побежал»? Я заковылял к магазину, стараясь идти быстро. Вокруг было бледно и пусто. Мир был холоден со мной. Я кое-как допёрся до магазина, с трагическим видом купил коктейль, выдавив из себя тоскливую извиняющуюся улыбку, и пошёл обратно. Встал напротив института и выпил залпом. И заспешил на пару, потому что пора уже было. Тут, у самых железных ворот института меня и вырвало. Я наблевал прямо на брусчатку нашего двора на виду у моих студентов.
Они не подумали, что мне плохо. Они уже давно поняли, что я бухаю.
***
Наступила пора экзаменов. Вообще я никогда не понимал удовольствия мучить студентов и ставить им двойки. Во всяком случае, по моему предмету. Понимаю, бывают дисциплины, непосредственно связанные с будущей профессией или ключевые для выбранной специальности, и там в самом деле преподаватель должен быть принципиален. Скажем, на медицинских факультетах. Если будущему хирургу двоечнику поставить на экзамене пять, это может обернуться реальной бедой.
Но зачем знать этику – совершенно непонятно. Разве что из чисто философского интереса. Которого у студентов, как правило, пока ещё нет. Поэтому на занятиях я стараюсь просто рассказывать интересные истории. Этика ведь такая штука, которую под любую тему можно приспособить.
А поскольку я рассказывал им всё, что в голову взбредёт, то и допрашивать с пристрастием на экзамене тоже было бы глупо.
Я обычно поступал так. Высылал им за неделю до даты экзамена списки вопросов. А на самом экзамене предлагал выбрать любой из списка, давал время на подготовку минут сорок и потом приглашал желающих идти отвечать.
Студенты брали вопросы и садились думать, рыться в поисковых системах. Спустя какое-то время кто-то шёл отвечать. Студент садился напротив и чаще всего нервничал. Я понимаю, почему – у него было ощущение, что он ничего не знает по предмету. Это и не странно, учитывая, какая туманная эта дисциплина, особенно в моей подаче.
Он начинал отвечать, а я слушать. Он поглядывал мне в глаза, как бы сканируя мою реакцию. Я же слушал примерно тридцать секунд, потом задавал какой-нибудь вопрос. Если студент отвечал умно, я ставил оценку отлично. Если не очень, оценку «хорошо». Если вообще ничего не мог сказать, и я видел его первый раз в жизни, то удовлетворительно. Двойки я не ставил никогда.
Теперь же, когда я приходил на работу исключительно с похмелья, процесс упростился. Первым делом я спрашивал:
– Кого утраивает оценка «хорошо»?
Как правило, устраивала всех. И только изредка некоторые девушки, с робкими наивными взглядами, ещё по детской привычке верящие, что мир разумно устроен, не поднимали руки в ответ на мой вопрос и хотели «отлично». Они в самом деле готовились к экзамену, они читали книги, они думали, что это важно.
Глядя с бодуна и горечью на их нежные лица, я терпеливо выслушивал их ответы, не перебивая, и ставил «отлично».