Иван Гобзев – Модель XXX (страница 12)
Сегодня, после того, как все сдали экзамен, в аудиторию вернулись две студентки – из тех, кого утраивает автоматом «хорошо».
– Иван Алексеевич, – сказали они. – У нас тут для вас небольшой подарок!
– Ммм, – интересно, – обрадовался я, предвкушая коробку шоколадных конфет и какой-нибудь алкогольный напиток. Студенты, как поняли, что я запое, стали регулярно дарить мне всякий дорогие бутылки и, чаще всего – виски.
Они поставили на стол черный мусорный пакет со следами уличной грязи, видимо, до этого он стоял на тротуаре.
– Домашнее вино, – пояснила одна из них. – Наша мама делала!
– Спасибо, – ответил я, пытаясь скрыть разочарование.
Когда они вышли, я раскрыл пакет и обнаружил двухлитровую банку с мокрой крышкой из газеты, перевязанной бечёвкой. В банке на две трети багровела вонючая жидкость, недостающая треть разлилась по дну пакета.
Сняв крышку, я отхлебнул. Вкус был отвратительным. Я подошёл к окну с банкой. Там уже начинало темнеть, ранний снег окутал тротуары. Вспыхивали снежинки в желтом огне фар проезжающих машин, шли люди и смеялись. Весело горели витрины. Было в этом пейзаже что-то новогоднее.
На дороге остановилась мама с ребёнком. Девочка, похожая в тёплой одежде на медвежонка, показывала маме на меня пальцем. Мама покивала и стала тянуть девочку за руку, чтобы идти дальше. Но та вырвалась и опять указала на меня. Мама попыталась что-то объяснить ей, потом снова взяла за руку и увела. Наверное, сказала:
– Ну да, дядя стоит у окна и пьёт из двухлитровой банки чай. Что здесь такого?! Наверно у него разилась кружка. Бывает и хуже.
***
Я решил продолжить мои отношения с Машей. Но с тех пор как я запил, я изменился. Похмелье очень сильно меняет восприятие мира. Всякая уверенность и оптимизм пропадают, ты становишься жалким, испуганным и робким. Я понимал, что выгляжу ужасно, от меня пахнет, рожа опухшая с огромными, как бананы кругами под глазами, и поэтому не хотел маячить перед ней.
Но стоило мне выпить, как тотчас мир менялся в лучшую сторону, и я сам себе казался очень даже ничего.
Как-то в полдень я сидел у себя в кабинете и смотрел в окно. Шёл затяжной дождь, двор заволокло серой пеленой, студенты, словно птички, попрятались в гнездо-институт. Я люблю музыку, но больше всего музыку дождя. Вроде бы в ней нет ритма – тихий равномерный шум, прерываемый стуком капель по железному карнизу – но она меня умиротворяет.
Я отпил коньяк прямо из горлышка.
– Иван Алексеевич, ну и запах у вас тут, – Это Анечка зашла. – Нужно проветрить!
– Потом, – кивнул я и отхлебнул.
– Да что же вы прямо на рабочем месте? А вдруг войдёт кто?
– Ну вот, ты вошла и что? – расхохотался я и встал, чтобы подойти к ней.
Она поняла мои намерения и быстро вышла. А я спустился во двор. Там была Маша, она стояла под аркой в длинном пальто, скрестив ноги и обхватив себя руками, и задумчиво курила длинную сигарету. Тут только я заметил, какая она красивая. Раньше она казалась мне просто симпатичной.
Я направился к ней с широкой похабной улыбкой.
– Привет!
– Здравствуйте, – кивнула она, едва взглянув на меня.
Я встал рядом, достал сигарету, уронил её, нагнулся чтобы поднять, но передумал и достал ещё одну.
– Зажигалки не будет? – спросил я, хотя у меня в кармане была зажигалка.
Она, не глядя, протянула мне зажигалку.
Я зажёг.
– Как дела?
– Нормально, – ответила она. – А у вас?
– Тоже. Только вот соскучился.
– Рада за вас. Извините, мне пора.
Она выбросила в урну почти целую сигарету и зашла в институт.
***
Хотел тут поцеловать Анечку. Мне вдруг показалось, она обижается, что я не обращаю на неё внимание. Едва я наклонился, как её точно током ударило – она резко отстранилась и зажала нос:
– Ой, отойдите, отойдите, пожалуйста!
Вижу, у неё на глазах слёзы выступили.
– В чём дело? – спрашиваю.
– От вас так пахнет смесью перегара и бомжа, что я просто не могу…
Пристыжённый, я вернулся к себе.
***
Проснулся я вечером. Чувствую, кто-то толкает меня. Глаза открываю, совсем темно вроде, только какие-то огоньки где-то блестят. Это, думаю, фонари. И поворачиваюсь на другой бок. Холодновато, видимо, окно открыто.
Меня опять толкают. Кто это, интересно, – мелькает у меня в голове. – Я же один живу…
Понять сложно, ничего не соображаю.
– Пошёл на хер, – говорю.
– Вставай, блин! – не отстаёт неизвестный.
– Если я сейчас встану, то ты ляжешь, гандон!
Тут мне этот незнакомец залепил мощный подзатыльник. Я попытался вскочить в гневе, да какой там вскочить, я еле сполз, да ещё чуть не упал. Короче, сел я кое-как и вижу, что надо мной звёзды сияют нежно, луна такая круглая и приветливая, а я на скамейке во дворике института всё ещё пьяный. Надо мной, затмевая часть неба, колышется какая-то тень. Смотрю, и понимаю, что это Егор Мотельевич.
– Иван, ты охренел? Ты спишь здесь полдня. Тебя весь институт видел.
– Простите, Егор Мотельевич, – поник я. – Заснул.
– Я вижу, что заснул! Не по чину ты Иван, бухаешь! Не по чину!
– Это как?
– А так, что бухаешь ты, как будто ты здесь ректор. А ректор-то совсем не ты, а я.
– Извините… Я больше не буду…
– Это из-за Машки что ль?
Я задумался. Какую Машку, интересно, он имеет в виду? Марию Петровну или студентку? Я решил не выяснять.
– Да, – говорю.
– Любовь – страшная сила! – вздохнул он и закурил. – Я как-то из-за любви на спор выпил двадцать бутылок пива за два часа.
– И что? Это её покорило?
– Ты знаешь, нет. Я после того как очнулся весь обоссанный, больше её не видел.
– Ужас, Егор Мотельевич!
– Да, дурак был… Ладно, пойдём. Ляжешь у меня в кабинете на диване, а утром домой езжай.
***
Я стою во дворе и рассказываю студентам какой-то анекдот. Я полупьяный. Они меня слушают со смесью уважения и презрения. Я разрушил дистанцию между нами. Кто-то сказал:
– Ну всё, пора на пару, – и, уходя, хлопнул меня по спине.
Я сбился и замолчал.