Иван Гобзев – Модель XXX (страница 10)
Я начинаю рассказывать что-то из этики. Я уже столько раз это рассказывал, что мой организм против. Мне становится дурно, не только из-за похмелья, но и потому что я вынужден из года в год повторять одно и то же. Вроде бы я говорю разными словами, стараюсь приводить разные примеры, но суть одна и та же. Хотя бывает и хуже. Один мой знакомый читает лекции по логике. Там есть масса обязательных элементов, которые нужно повторять каждый раз практически точь в точь. Например, про таблицы истинности.
– О, эти таблицы истинности! – кричит он, потрясая руками. – Это же гребанный ад! Как можно рассказывать эту херню на полном серьёзе? Зачем они нужны?
Правда, знаю я и другого преподавателя, который много лет говорит одно и то же почти слово в слово, и ничего, не грустит. Я ему завидую даже. Это человек, который умеет делать своё дело. А я нет. У меня от этики уже сводит челюсти и обильно выделяется слюна. Мой рот не хочет говорить про добро и зло, он против.
Поэтому иногда я прихожу на лекции и просто начинаю говорить, что Бог на душу положит. Я встаю перед студентами, открываю рот и рассказываю то, что рассказывается. За секунду до этого я не знаю, что расскажу, не знаю и в процессе. Я просто говорю. И иногда получается не плохо.
Но не сегодня. В середине пары я слышу шепот студента с задней парты:
– Ребят, кто нажрался вчера? Перегаром прёт, глаза режет.
Я смущаюсь, сбиваюсь и теряю нить. По моему красному лицу всем всё становится ясно.
***
– О, Иван, о! Как ты вовремя!
Это заведующая кафедрой культурологии. Я вообще не собирался к ней заходить, просто мимо шёл.
– Я хотела с тобой поговорить.
И она начинает со мной говорить. Она высокая, худая, с большими печальными глазами, которые не сводит с меня на протяжении всего разговора. А говорит она долго, пока не лопнет моё терпение.
Я перестаю понимать, о чём она говорит примерно через минуту. Ясно, однако, что она рассказывает о своей жизни, работе, о родителях и молодом человеке. Делает она это обстоятельно, с кучей деталей и вставных новелл. Слушать её невыносимо тяжело, такое ощущение, что она насилует меня каким-то особенно жестоким способом. Мне становиться дурно, повышается давление, члены охватывает слабость.
– Ммм, да, ааа, интересно, – механически повторяю я. А сам думаю: «Заткнись, заткнись же наконец, прекрати нести этот бред, закрой свой рот!»
Она готова говорить вечно. В какой-то момент я понимаю, что просто убью её сейчас, просто вот возьму стул и ударю по голове. Поэтому я резко прерываю её и говорю:
– Извини, мне бежать надо!
– Иван, подожди, я почти закончила.
– Нет-нет, в другой раз, меня ждут, я и так уже задержался.
– Но ты самое интересное не узнал, к чему я всё это вела!
– Да куда же ещё интереснее, быть не может! В следующий раз дослушаю с удовольствием!
Тут она странно так посмотрела и сделала шаг ко мне. Я попятился. Он ускорилась. Я перешагнул порог. Она протянула руку и схватила меня за правую грудь, прямо ногтями впилась сквозь рубашку.
– О, Иван, ты такой спортивный!
– Ой, да? Хи-хи-хи, спасибо… – я вырвался из её цепкой хватки и побежал по лестнице вниз.
– У тебя отличный зад! – закричала она, перегибаясь через перила.
– Ой, Господи, помилуй, – прошептал я, вырываясь в свой кабинет и держась за растерзанную грудь.
– Что с вами, Иван Алексеевич? – спросила Анечка.
– Ничего, ничего… Слушай, у меня к тебе просьба… Если заведующая кафедрой культурологии будет заходить, меня спрашивать, скажи, что меня нет и не будет.
***
Бывает в жизни череда удач. Как-то я вышел покурить во двор. А там Катя, секретарша ректора.
– Привет, – говорю. – Какие планы на вечер?
– Никаких, – сразу, не думая, ответила она.
– Посидим в баре?
– Давай, – и улыбнулась мне.
Тут я увидел, что неподалёку Маша стоит в своём неизменном пальто, руки-ноги скрестила, выдувает дым в свод арки. Вся такая смуглая, в очках. Очень на Марию Петровну она похожа, только как бы уменьшенная её копия.
– А дай номер твой, чтобы ближе к делу я набрал тебе.
В этом не было никакой необходимости, но я хотел, чтобы Маша увидела, как я записываю номер Кати.
Она дала, я записал, и мы разошлись.
Катя очень красивая. Восточного типа, с выпуклой фигурой, страстная. Она из тех, на кого хочется немедленно наброситься и изнасиловать. Но на её лице как будто поставлена печать порока. Не ясно в чём дело, но в очертаниях губ, выражении глаз, голосе читается какая-то странная одержимость. Не что чтобы она плохая, не в этом дело. Просто видно, что она запятнана.
Вернувшись в кабинет, я немедленно выпил водки (деньги на хорошие напитки у меня кончились и я был должен уже всем в институте), и написал Кате смс такого содержания: «Катя, кстати, а тебе вечером никуда спешить не надо?»
Расчёт был простой: я хотел удостовериться, что она поедет ко мне в гости после кафе. Я хотел знать это наверняка, иначе бы я отменил кафе. Потому что денег не было, и надо опять занимать. Тут, конечно, любая приличная девушка (или считающая себя таковой), всё бы поняла и ответила, что да, у неё потом какие-то дела. Но Катя, как я и ожидал, написала: «Я никуда не спешу!»
– Ес! – закричал я и побежал к Ивану Ильичу. Я ему уже был должен прилично, но он единственный человек, который может дать повторно. Потому что друг.
Похихикав с сомнением, он ссудил мне несколько тысяч.
***
– Иван, – сказал мне Егор Мотельевич, пока мы курили во дворе, – надо понимать, есть девушки для любви, а есть для секса. Это совершенно разные категории. Вторым ты должен платить, даже если они не шлюхи из публичного дома.
– Я не согласен! Почему я должен платить, а не они мне?!
Егор Мотельевич крякнул от удивления.
– Слушай, с таким подходом тебе вообще никто не даст. Только самые отчаявшиеся.
– Но мне просто кажется, что всё должно происходить по взаимности! Никто никому не платит…
– Считай, что это закон природы. Ты же не пытаешься победить гравитацию?
– Ну да…
– Ну вот и здесь то же самое… Ты уж мне поверь, я на этом деле собаку съел. Любая девушка хочет аванс, пускай даже символический.
Надо отдать должное Егору Мотельевичу, ему нравятся все женщины. Они все для него в равной степени прекрасны.
***
Я пришёл в бар пораньше и заказал бутылку хорошего красного. Катя должна была подойти через минут тридцать-сорок. Уже знакомая мне милая официантка налила треть бокала, предлагая попробовать. Я с важным видом отхлебнул, кивнул и говорю:
– Да, неплохо! Вполне!
Она снисходительно улыбнулась и оставила меня наедине с вином. А может, она улыбалась без снисхождения и просто виновата моя мнительность – в последнее время мне всё время кажется, что на меня косо смотрят, за спиной неуважительно говорят и смеются надо мной. Это от пьянства. Я понимаю, нервы на пределе, психика расшатана. Но от понимания не легче – даже если параноик поймёт, что у него паранойя, она не пройдёт только потому, что он её осознал.
Жан Жак Руссо в своей «Исповеди» в одном месте сообщает о том, что вообще он любит хорошее вино. Но как ему его достать? Купить? Ну уж нет. Ведь, говорит он, чего стоит торговцу вином добавить туда яд и отравить его?
То есть, Руссо полагал нормальным, что его хотят отравить случайные люди. Это и есть паранойя.
Короче, только девушка отошла, думая обо мне как я подозревал что-то вроде: «Нищеброд какой-то, а изображает из себя…», я принялся за вино всерьёз. Я быстро долил бокал до верха и выпил. Потом ещё один. К тому моменту, когда официантка вернулась, чтобы наполнить мой бокал, бутылка была уже пуста.
Она взяла её в руки, с удивлением обнаружила, что там ничего нет, справилась с удивлением и сказала:
– Понравилось вино?
– Как видите! – с видом знатока ответил я. – Можно ещё бутылку такого же, и какого-нибудь хорошего белого?
Когда пришла Катя, я уже выпил наполовину вторую красного.
– Привет! – я вскочил и как галантный джентльмен помог ей сесть. – Я тут без тебя решил немного распробовать вино, очень неплохое.
Катя была сильно накрашена, и в коротком, очень-очень коротком золотом платье, целиком открывавшем прекрасные длинные ноги. Это показалось мне странным, ведь сегодня в институте я видел её в джинсах и свитере. Съездить домой она едва ли успела бы, значит, платье она хранила на работе. На всякий случай?