Иван Герасимов – Месть королевы Анны (страница 4)

– Мэри Ормонд, – повторяет он и усмехается краешком губ. – Не бойся. Я не кусаюсь. Ну… почти.

Священник кашляет.

– Капитан Тич, церемония…

– Знаю, знаю. – Он протягивает мне руку. Ладонь широкая, грубая, в мозолях. – Идём, жена.

Я вкладываю свою руку в его. Пальцы горячие, сухие.

Священник начинает бормотать слова. Я не слышу их. Только гул крови в ушах и его дыхание рядом.

– Согласна ли ты, Мэри Ормонд…

– Да, – говорю я раньше, чем он заканчивает. Лишь бы это кончилось.

Тич усмехается.

– Торопишься?

– Тороплюсь.

Он смотрит на меня с интересом. Потом надевает кольцо мне на палец. Золотое, тяжёлое, с чёрным камнем.

– Носи. Не потеряй.

– А ты своё?

– У пиратов не бывает колец, – он показывает левую руку – пальцы пустые, только шрамы. – Но я тебя запомнил и так.

Священник объявляет нас мужем и женой.

Тич наклоняется, целует меня в губы.

Коротко, сухо. Но на секунду мир гаснет.

Я снова вижу палубу, залитую кровью. Крики. Он падает, разрубленный саблей. Голова отделяется от тела, катится по доскам, и глаза – синие, ярко-синие – смотрят прямо на меня.

Я дёргаюсь, отшатываюсь.

Он ловит меня за плечи.

– Тише, – шепчет. – Тише. Я здесь. Всё хорошо.

– Я видела…

– Знаю. Позже.

Иден хлопает в ладоши.

– Поздравляю! Вина! Шампанского!

Слуги выносят подносы. Тич берёт бокал, пьёт залпом, даже не поморщившись. Мне тоже суют – я пригубливаю, вино горчит.

– Капитан, – Иден подходит, улыбается. – Когда отплываете?

– Сегодня, – отвечает Тич. – Сейчас пообедаем и на борт.

– Так скоро?

– Дела.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, изучающий.

– Жене надо привыкать к морю.

Обед в доме отца.

Стол ломится от яств – откуда что взялось? Наверное, Иден привёз. Отец пьёт, не просыхая, уже забыл, что выдал дочь замуж. Иден тостует, говорит речи. Тич ест молча, много и быстро, как человек, привыкший есть урывками.

Я сижу рядом, кусок в горло не лезет.

– Ешь, – говорит он, не глядя. – На корабле с едой хуже.

– Не хочется.

– Захочешь. Я приказываю.

Я смотрю на него.

– Ты мне приказываешь?

– Я твой муж.

– Это не значит, что я собака.

Он поворачивает голову. В глазах – смесь удивления и любопытства.

– Дерзишь?

– Правду говорю.

Он усмехается.

– Хорошо. Ешь, потому что прошу. А не приказываю.

Я беру вилку. Мясо сухое, жёсткое. Жую через силу.

– Умная, – говорит он тихо. – И смелая. Это хорошо. Дураков я не люблю.

– А умных?

– Умных уважаю.

– И убиваешь?

Он смотрит на меня долго. Потом наклоняется ближе, шепчет:

– Только тех, кто заслужил.

После обеда – к пристани.

Отец даже не вышел проводить. Лежит на веранде, пьяный в хлам. Марта плачет в углу, суёт мне узелок с вещами.

– Там пирожки, Мэри, и смена белья, и матушкин крестик…

– Спасибо, Марта.

– Береги себя, девочка.

Я обнимаю её в последний раз. От неё пахнет луком и старостью. И почему-то домом.

Тич ждёт у калитки. Рядом с ним двое матросов – те, что были в церкви.

– Идём, жена.

Я иду.

Шлюпка покачивается на волнах. Матросы гребут молча, лица обветренные, злые. Тич сидит рядом, я – напротив. Между нами – узелок Марты и моё колотящееся сердце.