Иван Герасимов – Месть королевы Анны (страница 3)

– Но ты не скажешь никому. Потому что теперь ты моя.

Я просыпаюсь от крика чаек.

Солнце уже высоко, бьёт в окно. За дверью голоса – Марта бранится с кем-то, суета, шаги.

Сегодня моя свадьба.

Я сажусь на кровати, сжимаю руками край простыни. Сердце колотится где-то в горле.

Подхожу к окну. Раздвигаю шторы.

Море спокойно. Солнце слепит.

И там, у пристани…

Я замираю.

Корабль.

Чёрный, огромный, с высокими мачтами. Он стоит на якоре, покачиваясь на волнах. Паруса убраны, но я узнаю его.

«Месть королевы Анны».

Он здесь. Настоящий.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Страх? Любопытство? Или то, чему нет названия?

На палубе – фигуры. Матросы снуют туда-сюда. Среди них – один. Высокий, широкоплечий. Он стоит у борта и смотрит на берег. На наш дом.

Я не вижу его лица. Но знаю – он смотрит на меня.

Чёрная Борода пришёл за своей невестой.

А я стою у окна в ночной сорочке, с миртовым листом в волосах, и не знаю, хочу ли я бежать или хочу, чтобы он вошёл.

Глава 2. Запах серы и рома

Солнце бьёт в глаза, когда Марта входит без стука.

– Вставай, Мэри. Пора.

Я стою у окна в одной сорочке, и она застывает на пороге, увидев моё лицо.

– Ты чего? Бледная как смерть.

– Корабль, – говорю я. – Он там.

Марта подходит, выглядывает из-за моего плеча. Смотрит на залив, на чёрную громаду с высокими мачтами. Крестится быстро, мелко, одними пальцами.

– Спаси и сохрани, – шепчет она. – Матерь Божья, спаси и сохрани.

– Помоги одеться, Марта. Свадьба в полдень.

Она поворачивается ко мне. В глазах жалость. Эта жалость хуже пощёчины.

– Мэри… может, сбежишь? Я помогу. У меня брат в Бостоне, лошадь даст…

– Куда бежать? – усмехаюсь я. – В лес? К дикарям? Или в Чарльстон, где меня поймают и вернут, а отцу добавят долгов? Нет, Марта. Я пойду до конца.

Она вздыхает, но спорить не смеет.

Платье белое, жёсткое, пахнет нафталином – из матушкиного сундука. Марта затягивает шнуровку так, что дышать трудно.

– Потерпи, – бормочет она. – Красивая будешь.

– Кому нужна моя красота?

– Мужу.

Я молчу. Смотрю в зеркало.

Волосы убирают в высокую причёску, вплетают жемчуг – фальшивый, конечно, стеклянный. Матушкин жемчуг продали ещё в прошлом году. Я смотрю на своё отражение и вижу чужую девушку. Бледную, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые дрожат, хотя я приказываю им не дрожать.

Марта подаёт мне мирт – тот самый, с кровавыми пятнами. Я застываю.

– Откуда?

– Из сада. Ты вчера сорвала, на столе лежал. Я подумала, к свадьбе пригодится.

Кровь запеклась, почернела. Пятна похожи на траур.

– Лучше розы, – говорю я.

– Розы нет. Только мирт.

Я беру ветку. В пальцах она кажется тяжёлой.

В церковь идём пешком.

Городок Бат маленький, но сегодня народу полно. Все высыпали на улицу, глазеют из окон, с крылец, из-за заборов. Шепчутся: «Невеста Тича», «Продал дочку», «Бедняжка, век не проживёт».

Я иду, высоко подняв голову. Если умирать – так с достоинством.

Отец плетётся рядом, пьяный в стельку. Под руку меня не берёт – боится, что упаду? Или что сам упадёт? Губернатор Иден едет в карете, ему не пристало мешаться с чернью.

Церковь старая, деревянная, пахнет ладаном и сыростью. Священник суетится у алтаря, зажигает свечи, поправляет ризу. Скамьи пусты, если не считать Идена и двух его помощников. Иден улыбается своей масленой улыбкой, кивает мне.

– Где жених? – спрашивает отец, озираясь.

– Будет, – отвечает Иден. – Морской капитан, сами понимаете, приливы-отливы…

Он не успевает договорить.

Двери распахиваются.

Впускают солнце и его.

Он огромен. Под два ярда ростом, ширина плеч такая, что заполняет дверной проём. Чёрный камзол расшит золотыми нитями – драконы, черепа, какие-то адские цветы. Сапоги до колен, на поясе – три пистолета и сабля с позолоченной рукоятью. На шляпе – перо, белое, длинное, заломленное лихо.

Борода – да, заплетена в косы, перевита чёрными лентами, но сегодня без огня. Волосы тёмные, длинные, падают на плечи, перехвачены на затылке кожаным шнурком.

Я смотрю на него и не могу отвести взгляд.

Он идёт ко мне, и каждый шаг гулко отдаётся в пустой церкви. Сзади входят двое – матросы, грубые, загорелые, с серьгами в ушах. Остаются у дверей, скрестив руки на груди.

Тич останавливается передо мной.

Теперь я вижу его лицо близко.

Под чёрной бородой – резкие, точеные черты. Высокие скулы, прямой нос, губы тонкие, но не жестокие. На левой щеке – шрам, длинный, от виска до подбородка. Старый, уже побелевший.

Глаза – синие. Ярко-синие, как сапфиры, как вода в Карибском море на картинках. И в этих глазах – не злоба, а усталость. Смертельная усталость человека, который видел слишком много.

От него пахнет морем, порохом и чем-то сладковатым – опиум? Табак? Я не знаю. Запах тяжёлый, мужской, от него кружится голова.

– Мэри, – говорит он. Голос низкий, глубокий, как рокот волн в шторм.

Я должна ответить. Язык не слушается.