Иван Белов – Грядущая тьма (страница 9)

— Ага, подобрали, — усмехнулся Грач. — Он от моих ребят деру дал, едва сумели догнать. Дрался, царапался, в рожи плевал. Пришлось по-свойски его укротить.

— После такого мамку родную забудешь, — не удивился Бучила и как бы между прочим спросил: — А винцо ты попиваешь, друг ситный?

— Вина мне дядька Савелий пить не давал, — с затаенной обидой сообщил Андрейка. — Разве пива чарку, а больше ни-ни. Дядька Савелий и вовсе винишка не принимал. Говорил, пойло сатанинское, на погибель грешной души.

— Башковитый дядька Савелий. Был. — Рух кивнул десятнику. — Ладно, уводи парня. Спасибо, Андрейка, тебе.

— Чудища там, чудища! — завыл Андрейка, вырываясь из хватки Грача. — Всем, всем смерть! Наказание божие!

— Шуруй давай, наказание божье. — Десятник, чуть слышно матерясь, утащил парня в кусты.

— М-да. — Бучила посмотрел парочке вслед. — Интересные штуки наш юный друг рассказал.

— Веришь ему? — спросил Захар.

— Ну не прям как себе, — пожал плечами Рух. — С башкой Андрюшенька не в ладах, но ведь через юродивых сам Бог говорит, да и смысл ему врать?

— Хочешь сказать, две неизвестные твари сожгли Торошинку, народ посадили на колья, а парнишку так заездили, что он забыл, как задницу лопушком подтирать? — фыркнул Захар.

— Я такого не говорил. — Бучила многозначительно ткнул пальцем вверх. — Я говорю — врать парню умысла нет. Ну если только захотел придурком на всю округу прослыть. А какая в том корысть? Придурку никакая путная баба не даст.

— Тогда чего он плетет?

— Что привиделось, то и плетет, все без утайки вываливает, простая душа. Со страха ум за разум зашел и подсунул самую понятную версию — на деревню напали страшилища и сожрали народ. Так проще не сойти с ума. Я видел одну бабу в Лантеевке, тати ее снасилили скопом, лицо распороли, убили мужа и малых детей, избу сожгли. Так она все твердила про огненного змия с небес. Такие дела.

— Значит, никакого толку от него нет?

— Может, есть, а может, и нет. Одно точно — чудища, даже самые страшные, деревни не сжигают и людей на кольях не сажают сидеть. Пошли, гляну мертвяков, но только ради тебя.

Решение далось Бучиле с трудом. Никто не заставлял и заставить не мог, но другого выхода не было. Второй раз за день, а от этого опасность повредиться умишком возрастала стократ. Копить силы и ждать до завтра смысла не было. До рези в желудке хотелось получить отгадку прямо сейчас.

— Не надо ради меня, — буркнул Захар. — Если окочуришься, меня ведь совесть заест. Может, даже спать пару дней не смогу.

— Закажешь молебен за упокой вурдалачьей души.

— За такой молебен поп мне кадилом башку разобьет.

— И правильно сделает. — Рух пошел вдоль жуткого круга из посаженных на колы мертвецов. «Как на торге», — пришла в голову глупая мысль. Купец, сука, выбирает товар покрасивше да посвежей. Свежесть, правда, у всех была одинакова. Сколько дней минуло, три? Тела уже начали разбухать на жаре, плоть принимала сине-зеленый оттенок, под кожей набухли гноем черные жилы. Еще немного, и подниматься начнут. Рух передернулся, представив, как ожившие мертвяки бьются на вбитых в землю колах.

Бучила остановился возле обнаженного мужика. Ну чего, друг, попробуем? Он осторожно, словно боясь, что мертвец цапнет зубами, прикоснулся к безвольно свесившейся голове, покрытой коркой спекшихся от крови русых волос, и закрыл глаза. Видение не заставило ждать…

Застывшее в зените солнце припекало макушку, разливая по телу приятное, умиротворяющее тепло. Работа, начатая на рассвете, подходила к концу. Кровля прохудилась еще в прошлом году, а заменить только нынче руки дошли.

— Давай поманеньку, Анютка! — озорно крикнул Трофим Рыков, стоя на крыше. — Много не вяжи, у меня столько сил, как у тебя, нет!

— Скажешь тоже, батюшка. — Анька, отцовская отрада и надежда, подвязала пушистый сноп. — Готово!

Трофим потянул веревку, перебирая руками, и затащил на верхотуру ворох сухой, золотистой соломы. Отвязал и перебросил сыну Никите, одетому в одни застиранные портки. И невольно залюбовался. Под загорелой дочерна кожей сына играли узлы гладких мышц. Был Никита строен, жилист и быстр, в работе не уступая отцу, даром что парню шел лишь пятнадцатый год. За зиму вымахал на пару вершков, раздался в плечах, скоро будет мужик. Девки косяками ходят, никакого отбою нет.

— Еще давай, батюшка! — Никита уложил сноп на стропила.

— Побойся бога, парень. — Трофим утер пот со лба и крикнул копавшейся в огороде жене: — Ульяна, забери ты его, измывается над отцом. Загонял, спасу нет!

Ульяна бросила пропалывать репу, выпрямилась и заслонилась от солнца рукой, любуясь мужем и сыном.

— Изнемогаешь, Трофимушка?

— А то! Молодость-то вон, затыкает за пояс меня!

— А чего тянуть? — оправдался Никита. — Мне еще воды в баню таскать.

— Ты уж пожалей отца, — притворно охнула Ульяна. — Загубишь старого, останемся в сиротах.

— Я те покажу старого! — погрозил ей Трофим. — Старый конь борозды не испортит. Нынче же ночью будем на сеновале пахать!

Никита фыркнул, Анна прикрыла ладошками рот.

— Нашелся пахальщик, — отмахнулась жена. — Только грозишь!

Трофим рассмеялся, шалый от счастья, и замер, прищурив глаза. За деревней, на расплывшемся от времени и непогоды кургане с одиноко торчащей на вершине корявой березой появились две фигуры в черных балахонах до пят. Незнакомцы стояли и смотрели на Торошинку.

— Ты чего, батюшка? — спросил Никита.

Трофим пальцем указал на курган.

— Это кто? — понизил голос сын.

— Вроде монахи, — предположил Трофим, и тут ему словно влетело обухом по голове. В затылке лопнуло, и он едва не свалился с крыши, каким-то чудом успев уцепиться за печную трубу. Рядом послышался вскрик и мягкий удар. Мутная пелена спала с глаз, и Трофим засипел, увидев Никиту, распластавшегося внизу, на земле. Крик застрял в глотке. Анна застыла в двух шагах от упавшего брата, улыбаясь пустой, глупой улыбкой. Ульяна, пошатываясь и спотыкаясь, шла к калитке, словно не замечая случившегося. Она вышла со двора и присоединилась к соседям, медленно бредущим по улице. Анна повернулась, похожая на ожившую куклу, и пошла следом за матерью. Никита поднялся на четвереньки, встряхнулся как пес и пополз на карачках, приволакивая сломанную левую ногу. Трофиму было плевать, новый невидимый удар отправил его в сладостное небытие. Он медленно слез с крыши и влился в процессию таких же безразлично бредущих односельчан. Трофим услышал зов. Невидимый хозяин, жестокий и справедливый, велел явиться к нему. В воротах скалились и рвались на цепях огромные псы. Никто не обращал внимания на взбешенных зверюг. Хозяин торопил, хозяин требовал, хозяин ждал. Люди, растянувшись рваной цепочкой, шли к лесу в страшном молчании. При хозяине нельзя говорить, хозяина можно лишь слушать, а потом, поскуливая от радости, выполнять любой, самый безумный приказ. Крупицы разума, тлевшие в Трофиме, погасли под ливнем чужих мыслей и образов. Не было страха и сожалений, осталась истовая, собачья потребность служить. Навстречу из леса выступили размытые, сизые тени. Трофима подхватили ласковые, дружеские руки, и он поплыл, земля ушла из-под ног. Хозяин ждал, обещая невиданное, беззаботное удовольствие, которому не будет конца. Перед глазами мелькнули остро заточенные колы. Трофим почувствовал толчок и завис в пустоте, соединив руки с другими счастливчиками. Они жаждали встретить хозяина. Трофим вдруг очнулся, вырвался из обманчивой неги, и вместо обещанной радости пришла дикая, невыносимая боль…

Рух дернулся и упал на спину, ослепнув от боли, перехлестнувшей его через край и резанувшей одновременно от всех мертвецов. Тело, сведенное судорогой, отказалось повиноваться, из горла рвался хрип вперемешку с горькой слюной. Его теребили, взволнованные голоса приходили откуда-то издалека, а он скулил беспомощным новорожденным щенком. Виски сдавили железные клещи, кости трещали. Последним, что Бучила успел разглядеть, была зловещая, непроглядная темнота. Черный, всесметающий вихрь, воняющий кровью, тленом, падалью и начинкой всплывших в половодье старых гробов. Темнота разбухала свежим трупом на палящей жаре, тьма плясала и пела. Тьма надвигалась, готовясь рвать, перемалывать и жевать. Он попытался отпрянуть, и ледяная тьма поглотила его…

Глава 4

Союз поиметых

Рух открыл глаза и сдавленно засипел. Солнечный свет тоненькими лучиками прошивал навылет серую мешковитую ткань. Кружились пылинки, хлопьями пепла падая на лицо. Неужели живой? Во рту сдохла кошка, левая сторона головы пульсировала и ныла, следом задергался глаз. Он запаниковал, не чувствуя ни руки, ни ноги, и забарахтался на сыром одеяле.

— Лежи-лежи, — успокоил знакомый голос. — Ох и напугал ты нас, братец.

Рух усилием повернул голову и увидел Захара. Сотник сидел рядом, на березовом чурбаке, за его спиной проглядывался кусок беззаботного синего неба. Из-под маски внимательно смотрели усталые, вылинявшие глаза. «В шатре лежу», — понял Рух и скривился, с трудом раздирая спекшиеся кровавой коркой, пересохшие губы. Снаружи слышались приглушенные голоса, кто-то надсадно точил железяку, фыркали лошади. В воздухе плыли ароматы еловой хвои и вареного мяса.

— Сука, показалось, отмучился раб божий Бучила и к Христу на коленки попал, а тут снова ты, — прохрипел Рух.