Иван Белов – Грядущая тьма (страница 11)

— Романтичненько. Где почитать?

— Нигде, — отозвался Ситул. — Сказания и пророчества передаются из уст в уста. Я помню — снаружи воет пурга, мороз ломает деревья как спички, мы, дети, сидим возле пылающего очага. Нам нечего есть, наши животы пожирают сами себя, но мы забыли о голоде, мы слушаем старика Долера. Долер дряхл, сквозь кожу просвечивают черные кости. Он гол, у него нет одежды, никто в своем уме не будет тратить одежду на старика. Долер жив только потому, что наизусть помнит четырежды по четыре тысячи слов священной «Ваэмиры-кэры». Мы слушаем, ветер гудит, ночью, во сне, к нам приходят древние герои и боги.

— Почему «Вьюга падали»? — поинтересовался по обыкновению любознательный Рух.

— Маэвы верят, что наступит конец времен и мир накроет Вьюга падали, последняя война всех против всех.

— И скоро?

— Кто знает? Сегодня, завтра, через тысячу лет. — Ситул тронул коня.

— Может, подвезем бабку до дома? — спросил Чекан.

— Я предлагал, авэра отказалась. Сказала, еще не наговорилась с сыновьями.

Отряд миновал дерево, увешанное костями, и православный крест, неуютно жмущийся в его исполинской тени. Старая маэва дождалась, пока стихнет мягкий топот копыт. Беззубый, морщинистый рот расплылся в хищной улыбке, она откинула наспех нагребенную землю и крючковатыми пальцами приласкала иссине-белое лицо светловолосого мальчика, чью голову прятала среди влажных корней.

Тропа вела вдоль тихой реки, потихонечку превращаясь во вполне сносную лесную дорогу. Стали попадаться свежие вырубки, дважды встретились маэвские женщины, склонившиеся под тяжестью громадных охапок хвороста. На всадников не обращали внимания, похожие на тени с костлявыми телами и изможденными лицами.

Ощутимо потянуло дымком, лес поредел, и Руху открылось маэвское стойбище, неотличимое от сотен других. Среди деревьев горбами дыбились круглые дома без окон, обложенные дерном и похожие на выстроенные в круг небольшие холмы. На земляных порожках деревянными идолами застыли укрытые тряпьем старики, три морщинистые женщины, изляпанные кровью, разделывали подвешенного оленя, у ног крутились тощие, облезлые псы. Две старухи скоблили каменными скребками растянутые на колышках шкуры. Навстречу сыпанула гурьба полуголых чумазых детей. Худющие, с раздувшимися животами, они тянули ломкие ручки, умоляюще лопоча.

— Дуз аз шиул! — Ситул замахнулся плетью.

Ребятишки крысами прыснули по сторонам.

— Они просто голодные, — сказал Бучила, жалея, что не захватил с собой немного жратвы. Сегодня ты покормил, завтра тебя. Ну или нет.

— Голод закаляет тело и дух, — невозмутимо отозвался маэв. — Половине этих щенков не пережить грядущей зимы. Выжившие станут воинами.

— И попозже умрут?

— Таков путь истинного маэва.

— Не легче собраться всем вместе на уютной полянке и вскрыть себе горла? Разом решится клятская куча проблем.

— Тебе не понять, Тот-кто-всегда-жаждет.

— Куда уж мне, — усмехнулся Рух.

— Необычное зрите? — спросил Захар.

— Выше крыши, — похвастался наблюдательностью Бучила. — Вон тот старикан вроде как помер, а все на крылечке сидит. И псина вот та, трехлапая, косо глядит. Будто про дела мои знает чего.

— Мужиков нет и баб молодых, — не принял шутки Захар. — Одни детишки да старики.

— Блядуют в лесу? — предположил Рух, прекрасно понимая, к чему клонит Захар. — Нравы у маэвов свободные. Ситул соврать не даст, дети Леса, в рот мне ягодок горсть.

Ситул ничего не ответил.

— Не нравится мне это, — напрягся Чекан.

В центре круга из хижин, на вытоптанной до земли поляне с кострищем, опираясь на корявый костыль, стоял одинокий маэв: высокий, стройный, с непроницаемым лицом цвета позеленевшей меди. Волосы, намазанные жиром, собраны в тугую косу, виски выбриты. У маэва не было левого глаза, левой руки и левой ноги. Уцелевший глаз, желтый, кошачий, пристально смотрел на нежданных гостей.

— Диар дуит, мэас, — произнес Ситул.

— Я говорю по-людски, — отозвался маэв. — Мое имя Ралло, я второй вождь славного племени литэвов.

— Здравствуй, вождь. Не подскажешь, где твои воины? — напрямую спросил Захар.

— А где ветер в лесу? — На остром лице маэва не дрогнуло ни единого мускула.

— Мне некогда играть в загадки, вождь, — в голосе сотника прозвенел металл. — Тебе известно не хуже меня, маэвам запрещено бить в барабаны войны.

— Человек слышит барабаны войны? — искренне удивился маэв. — Ралло слышит только шепот прошедших битв, в которых он потерял руку, ногу и глаз. Сойди с лошади, сядь у костра, и Ралло расскажет тебе о былых временах.

— С удовольствием, но не сейчас.

— Следующего раза может не быть.

Руху наскучило слушать пустопорожний треп, он неуклюже соскользнул с кобылки и пошел размять ноги. Когда еще удастся в маэвском стойбище побывать, не опасаясь получить в спину копье? Интересно все-таки, как зелененькие живут. У ближайшей хижины ползал в грязи малолетний ребенок, привязанный веревкой за пояс к вбитому в землю колу. Матери рядом не было. Ну и правильно, деваться шкету некуда, а мамке вольница и освобождение от забот. Карапуз сосредоточенно мусолил кусок изжеванной шкуры с остатками короткого и жесткого черного волоса.

— Здорово, спиногрыз, — подмигнул ребятенку Рух. Малой гунькнул и расплылся довольной беззубой улыбкой. Все дети одинаковы, и не важно, людьми они рождены или нет. Ну при условии, если уж не совсем паскудными и страшными тварями…

— Как жизнь, дед? — спросил Бучила у сидящего на входе в хижину старика. Ответа не последовало, маэв застыл, глядя куда-то вдаль. В глубоких, как овраги, морщинах заблудилась жирная зеленая муха.

— Отдыхаешь? — Рух провел ладонью перед подернутыми мутной пленкой глазами.

Дед не отреагировал, может, заснул, а может, оглох и ослеп. Старик-маэв сам по себе зрелище уникальное, как девственная шлюха с опытом работы в двадцать пять лет. Маэвы редко доживали до седин, суровые условия жизни, постоянные войны, голод и болезни оставляли ничтожно мало шансов на естественную смерть. Этого судьба тоже потрепала изрядно, сломанный орлиный нос сросся неправильно, съехав на щеку, от правого уха остался уродливый обрубок, голая грудь была украшена страшными шрамами.

— Я войду? — Бучила указал на вход в земляную хижину. — Не против?

Маэв даже не моргал, впав в транс или заснув с открытыми глазами.

— Если что, ты разрешил. — Рух протиснулся мимо и согнувшись в три погибели заполз в жилище. Старая шкура, служившая дверью, противно липла к рукам.

Внутри плавала полутьма, пахнущая кислятиной, потом и нечистотами. Свет отвесно падал из круглого отверстия в крыше на выложенный камнями очаг. С потолка свисали пучки сухой травы, вдоль стен стояли полупустые кожаные мешки. Шкуры, наваленные на земляной пол, заменяли постель. На одной из куч лежала молодая маэва и смотрела на упыря огромными глазищами. В них не было страха перед вторжением незнакомца, маэве было на это плевать. Маленькая, острая, почти мальчишеская грудь ходила ходуном, обнаженное тело лоснилось от пота, тонкие руки скрещены на вздувшемся животе. Между бесстыдно расставленных ног сочилось влагой набухшее лоно.

— Ах, вон оно как, — немножко растерялся Бучила. — Извиненья прошу.

Женщина что-то залепетала по-своему.

— Не понимаю, — развел руками Рух. — Может, позвать кого? Ну не буду мешать! Счастливо опростаться. Ребеночку здоровья и процветания! — Бучила выудил из недр балахона грош, положил на видное место и покинул хижину задом вперед. Молчаливый дед все так же сидел, не жив и не мертв.

— У тебя там баба какая-то рожает, — сообщил ему Рух. — Сам знаешь, этим бабам заняться больше нечем, чем беремчатыми ходить. Им только дай волю.

Старик ничего не ответил, и Бучила не удивился. Дед попался дивно неразговорчивый. Значит, большого ума старикан — попусту балаболить не приучен, аж завидки берут. Ну или и правда немой. Что даже еще лучше по нынешним временам. Языком молоть все приучились, а этот сидит, слушает, противоречиев никаких. Благодать.

— Ну давай, дед, не хворай, приятно было повидаться. — Бучила собрался уйти и чуть не заорал от ужаса.

Старик, не меняясь в лице, неожиданно цепко ухватил его за руку и едва слышно, но вполне разборчиво произнес:

— Смерть, впереди одна только смерть.

Он снова окаменел, будто и не было ничего.

Рух выдохнул, осторожно разжал ледяную хватку и сказал:

— Ты это, дед, давай не балуй. Ей-богу, душа в пятки ушла.

И поспешил к нетерпеливо поджидавшим его Захару и остальным. На полпути обернулся, опасаясь, что дедан крадется следом за ним. Маэв сидел на своем месте и смотрел неизвестно куда.

— Ты чего ушел? — озабоченно спросил Захар. Хромого вождя с ними не было. Чекан кидал окружившим его ребятишкам куски ржаной лепешки и азартно кричал:

— По одному подходи, по одному, сукины дети!

— Так, осмотрелся, — сказал Бучила, залезая на лошадь.

— Нечего одному здесь ходить, — предупредил Захар. — Мало ли что.

— Тихо у них. Ну разве дед, сука, наловчился людей ни в чем не повинных пугать. Как у вас?

— У маэвов большой совет. Здесь недалече, верст десять вверх по реке. Все первые вожди и воины там.

— Всей кучей совещаются?

— Только вожди. Но каждый является во всеоружии, себя показать, других посмотреть. Даже если у вождя три калеки драных в войске, он их обязательно приволочет, иначе с ним никто и разговаривать не станет.