Иван Белов – Грядущая тьма (страница 8)
Он прошел лабиринтом искромсанных трупов и увидел в середине круга пятно выгоревшей земли, исчерченное хаотичными линиями. Или не хаотичными… Прорытые узкие борозды сплетались в неуловимый глазом, внушающий неясный ужас, похожий на затейливую пентаграмму, узор. Бучила переступил тело обгоревшей беременной женщины со вспоротым чревом, отметив про себя, что ребенок исчез, и замер, глядя под ноги. Недоуменно хмыкнул и присел возле плоского камня, спекшегося от жара и покрытого жирной копотью. Рух провел пальцем и принюхался. Обычный камень, обычная гарь. Откуда огонь? И такой сильный, что трупы испепелил. Молния вдарила? Может и так…
На камне кособокой свечкой торчала оплывшая пирамидка. Рух раскачал и с усилием оторвал намертво прикипевшую хрень. По руке пробежал колючий озноб. В странной штуковине чувствовалось истончающееся присутствие чего-то нехорошего, темного. Едва уловимый зыбкий аромат отреченного колдовства. В железное месиво вплавились осколки мутного, зеленого стекла, на потекших гранях виднелись угловатые знаки. Надпись? Узор? Клят его разберет. Одна сплошная загадка, грязная, кровавая тайна.
Бучила спрятал находку в недра балахона и поспешно вышел из круга, отгоняя с лица назойливых мух. От мысли, что насекомые только что пировали на падали, становилось не по себе.
— Теперь понял, зачем тебя с собою позвал? — поинтересовался Захар. — А это я еще вот про это непотребство не знал.
— Тут разве совсем придурок какой не поймет, — рассеянно отозвался Рух. — Давай засылай гонца куда там положено. Пускай вызывают всесвятош и разбираются с этой клятней.
— Все так херово?
— Ага, и это я еще приукрашиваю. Тут не проказы нелюдей и не нападение москалей. За версту смердит самым поганейшим колдовством.
Бучила увлек сотника к свободному колу. Свежее, грубо ошкуренное дерево пропиталось кровью и человечьим дерьмом.
— Видел такое? — спросил Рух.
— Ни разу, — мотнул головой Захар. — Маэвы куда уж пытошных дел мастера, а до такого даже они не дошли.
Бучила задумчиво поцокал языком. Кол имел перепялину в двух вершках от острия. Зачем? Обычный кол загоняют в задницу, и большинство жертв сразу умирают от шока, лишь единицы, самые стойкие и сильные, выдерживают много часов, весом тела потихонечку насаживаясь на кол. А здесь сработала изощренная, дьявольская фантазия, кому-то было нужно, чтобы несчастные страдали, оставаясь в живых. Кому-то была нужна боль этих людей. Кому и зачем? Ответа не было. Только кровавая, воняющая смертью и падалью темнота, поглотившая Торошинку и ее обитателей.
— А вдруг все-таки нелюдь? — с надеждой спросил Захар, хватаясь за врага реального и привычного. — У них шаманы тоже колдуют, и кровавые жертвы в чести.
— Это тебя надо спросить, — отозвался Бучила, не сводя взгляда с изувеченных мертвяков. — Кто у нас Лесная стража, я или ты? Правильно, ты. Значит, должен нелюдские повадки знать на зубок. Похоже здешнее блядство на маэвские безобразия?
— Ну так, не особо, — признался Захар. — Нет, жечь и уродовать они обожают, но зачем уводить людей в лес? Время тратить? Маэвы нападают молниеносно, грабят, режут и утекают в чащу, пока не подоспели войска. Думаю, московиты тут покуражились.
— Гадание на кофейной гуще, — фыркнул Рух. — Сейчас понятно одно, все это подозрительно смахивает на засратый колдовской ритуал. Людей заставили страдать, словно кто-то собирал их муки и боль. В любом случае без церковников не обойтись.
— А если без них? — брезгливо скорчился Захар. — Понаедут, будут носы всюду совать, лезть куда не следует, молитвы то и дело орать. Может, ну его на хер?
— Ты главный, тебе и решать. Отвечать тоже тебе, — обольстительно улыбнулся Бучила. Нежелание сотника связываться со святошами было понятным. Всесвятая консистория по делам веры и благочестия, особая служба новгородского патриарха по выявлению и уничтожению нечисти, ереси и колдовства. Суровые ребята в плащах черной кожи, бойцы, натасканные убивать любого по приказу владыки. Дознаватели, судьи и палачи в одном, вечно скрытом под капюшоном, лице. Дурная слава всегда шла впереди Всесвятой консистории: пытки, запугивание, массовые убийства и костры по малейшему подозрению. И с Лесной стражей отношения так себе, уж слишком тесно стража общается со всяческой нелюдью. Нагрянут сейчас молодчики из консистории и что увидят? Правильно, отряд Лесной стражи, а в нем упыря и маэва. Может некрасиво все выйти.
— Ладно, поживем — увидим, — отмахнулся сотник. — Сейчас я им что расскажу? Подозрения? Мол, знакомому вурдалаку чародейство гнилое привиделось? Не, так не пойдет. Если в ближайший день-два ниточек не найдем, тогда вызову всесвятош, пускай расхлебывают говно. В конце концов мы в приграничье, а тут за все отвечает Лесная стража.
— Хозяин — барин, — кивнул Бучила. Спорить было бессмысленно, Захар упертый мужик. Не хочет чужаков привлекать, его дело. В одном сотник прав — оснований для вызова Консистории нет. Догадки одни. А на них далеко не уедешь.
— Но ты про колдовство учуенное мне ничего не говорил, — предупредил сотник.
— Какое колдовство? — изумился Бучила, мысленно проклиная Захара и всю его многочисленную родню. Сотник решил заделаться под дурачка, дескать, ни про какую волшбу ни ухом ни рылом. Потому как при малейшем намеке на колдовство обязан срочно докладывать куда следует. Если прознают, что у Захара были подозрения на колдовство и он промолчал, потеряв несколько дней, по головке сотника не погладят.
— А может, это… — Захар неопределенно кивнул на мертвецов. — Глянешь, чего у них в головах. Ну как у Алешки глядел.
— Очень бы не хотелось, — признался Рух. — Дар этот опасный, надо его поберечь на крайний момент. Иначе можно мозги последние спечь. Они, мозги то есть, конечно, и без надобности совсем, горе от них одно, но все же рисковать не хочу.
— Понятно, — расстроился сотник.
— Сначала нужно того спасшегося человечка порасспросить, — напомнил Бучила. — От этого и будем плясать.
— Грач, — окликнул Захар. — Парнишка найденный где?
— В лагере, — с готовностью отозвался десятник. — Сначала ни бе ни ме, выл только жалобно, умишком крепко тронутый был, а сейчас ничего, даже сраться под себя почти перестал.
— Веди, — приказал сотник.
Грач понятливо кивнул и лично бросился исполнять, хотя под рукой хватало мающихся безделицей рядовых. И Рух десятника отлично понимал, самому хотелось побыстрее убраться со страшной опушки.
Допрос организовали в ближайших кустах, Бучила здраво рассудил, что парню не надо видеть пронзенных кольями мертвецов. Если с башкой хреново, то от такого зрелища и вовсе можно полной придурью стать. Люди — существа тонкой душевной организации.
Затрещали ветки, появился Грач, ведущий за руку сгорбленное, гнущееся к земле существо, босое, одетое в драные порты и рубаху явно с чужого плеча. Впалые щеки заросли неопрятной щетиной, волосы напоминали воронье гнездо. Ну разве в вороньих гнездах живности меньше. И взгляд — перепуганный, бегающий, затравленный.
— Дай я, ты больно страшенный. — Бучила оттер Захара плечом и ласково спросил: — Как звать тебя, человече?
Парень на вид лет семнадцати, запаршивевший, грязный и поседевший, неопределенно гунькнул и попытался спрятаться за Грача.
— Не боись, — приободрил десятник. — Тут все свои. Андреем кличут его.
— Значит, Андрей? — проворковал Бучила. — Хорошее имя. А я Рухом зовусь, будем знакомы. Ты мне, Андреюшка, расскажи в подробностях, как дошел до жизни такой, почему в яме прятался, и отчего речь, Богом данную, позабыл.
Парень затряс башкой, будто отгоняя какую-то погань, и едва слышно сказал, заикаясь и глотая слова:
— В деревне, деревня…
— Деревня сгорела, — подсказал Рух. — В том тайны нет никакой. А вот почему сгорела?
— Там… там… мы пришли, я не знаю, — зачастил Андрейка.
— Он не местный, — подсказал Грач. — Говорит, у коробейника в подручниках был. Торопить не надо его, успокоится, все выложит как на духу. Он у нас разговорчивый, просто сторонится чужих.
— И правильно, — кивнул Бучила. — Чужих все боятся, чужие, они, бывает, паскудники редкие. Ты выкладывай, Андрюшенька, слушаем мы.
— Торговать хотели. — Андрейку заколотило от нахлынувших воспоминаний. — А в деревне ни души, пустота, в церковь святую зашли, а там, батюшки, поп мертвый и чудище. Я сбежал, а дядька Савелий сгинул, сожрали его.
— Что за чудище? — заинтересовался Бучила.
— А может, и не чудище, — смешался парнишка. — Как человек, но разве человек по стене с крыши ползет? А буркала светятся, и шипит, словно коту хвост защемили в дверях.
— Описать сможешь? Чешуя, зубы, лапы, когти, прочая херота.
— Темно было, недоглядел. — Андрейка облизнул пересохшие губы. — Двое их, оба на человека похожи. — Он запнулся. — А может, и не похожи. Мне дядька Савелий кричит: «Беги, Андрейка, беги»! Ну я и сбежал.
— Гнались?
— Не ведаю. Хлюпало сзади, да Господь сохранил. Потом как в тумане: бегу, рожу ветками расцарапал, кругом темнота, грохнулся в ямину, там и затих. Башку в листья спрятал, на рассвете только и оклемался.
— Больше ничего не видел, не слышал?
— Ничегошеньки. Вроде кричали где-то диаволы по-звериному, а к утру стихло все. Оклемался, ноги-руки не слушаются, слова людские забыл, рот открываю, а только рычу. Кое-как на дорогу выполз, там и подобрали добрые люди меня.