Иван Аккуратов – Песня в облаках. Том 1 (страница 8)

Аллек шагнул к нему, но вдруг что-то услышал… Рядом. Близко!

Он интуитивно, поверив собственному чутью, отпрянул. Развернулся, пригибая голову, и только это помогло ему уйти от удара. Щека почувствовала ветер, когда мимо просвистел увесистый кулак. Аллек отпихнул напавшего, но за его спиной оказались ещё двое. Крепкие, жилистые. Простая одежда, вместо солдатской формы, тканевые маски, скрывающие лица, спокойные, ледяные глаза. Профессионалы. Убийцы, а не обычные стражники. И они ждали. Ждали его.

Аллек кинулся со всех ног в сторону люка. Если сумеет спуститься, если окажется в канализации, если хоть чуть-чуть оторвётся…

Кто-то прыгнул на него сзади. Сбил с ног. Мостовая безжалостно бросилась навстречу. Один из врагов навалился на спину, и Аллек, взревев, развернулся, сбрасывая его. Подскочил. Ударил не глядя. Не попал. И тут же получил удар в лицо.

Переулок закружился. Рот наполнился кровью. Тени, безликие силуэты, затанцевали вокруг. Аллек попытался отступить, закрыться рукой, но получил болезненный удар в висок. За ним – в челюсть. Потерял равновесие. Сжался. Кто-то ударил его по рёбрам сапогом. Ещё раз. И третий.

На голову накинули холщовый мешок.

И мир почернел.

Глава 2. Не на своём месте

С детства Энжи хотелось походить на отца. Стать в глазах других такой же сильной, мудрой, смелой. Хотелось, чтобы окружающие смотрели на неё с этой ни на что не похожей смесью любви и ужаса. Уважали её. Подчинялись.

Думая, что ведёт себя по-королевски, она мучила служанок, немногочисленных подруг. И однажды пообещала одной из них – та отказалась идти за игрушкой, которую сама же Энжи второй раз подряд выкинула из окна, – что отец казнит её за непослушание.

Король Мелтен Тан Гурри ничем не выказал гнев. Через неделю он лишь взял дочь на праздник, под конец которого должны были казнить преступников, покушавшихся за несколько месяцев до этого на жизнь её старшего брата.

Суд приговорил их к смерти через обезглавливание. У Энжи не было сомнений в их вине. И то, что отец сам решил привести приговор в исполнение, тоже показалось справедливым. Больше того, она думала, что почувствует удовлетворение, увидев, как всё произойдёт.

Тревога подступила, когда Энжи подошла к помосту. Когда услышала мольбы осуждённых о пощаде. Как требует крови толпа. Когда увидела глаза отца под маской палача, безжизненные и безразличные.

Навсегда она запомнила сверкнувший меч и звук, с которым он, как будто не встретив сопротивления, опустился на плаху. Голову, отлетевшую немного в сторону, ударившуюся о корзину и выпавшую на помост. Изуродованное страхом лицо казнённого; глаза, которые быстро остекленели и потухли. Кровь. И восторженные, кровожадные, требующие продолжения крики.

Ужас и отвращение смешались внутри, и Энжи стошнило на розовые туфельки. Вернувшись домой, она плакала. Проклинала отца за то, что он показал ей это. Ненавидела его и боялась. Того, что теперь, закрывая глаза хоть на миг, она вечно будет видеть ту отрубленную голову. Того, что отец навсегда останется для неё безжалостным палачом. Но сильнее прочего Энжи боялась того, что если она действительно хочет стать такой, как отец, или хотя бы достойной называться его дочерью, эта казнь вряд ли станет в её жизни последней.

Сегодня она оказалась на казни впервые с того дня. И, кажется, в этот раз было ещё страшнее.

Энжи прибыла точно к началу речи мэра Олси. Стояла, окружённая толпой, когда тот произнёс роковые слова. Почувствовала тревогу людей вокруг, увидела, как меняются их лица. Иль’Пхор, их дом, умирал. Даже Энжи ужаснулась этой новости, а что чувствовали горожане, страшно было даже представить.

А потом… Грохот взмывающих вверх фейерверков, пламя костров, зловеще танцующее в наступившей после захода солнца полутьме. Вспышки выстрелов. Звон стали. И люди. Танец безликих теней.

Стражники закрыли Энжи собой, ощетинившись шипами клинков. Люди неслись мимо. Одни, с лицами, искривлёнными яростью, бежали в сторону сцены, набрасывались на стражников, как обезумевшие псы. Другие – испуганные, растерянные, – расталкивая друг друга, прижимая к себе детей, закрывая им глаза и уши дрожащими ладонями, старались добраться до спасительных переулков, пытались вырваться, вынырнуть из толпы, похожей на бушующую бездну.

Какой-то парень, которому на вид не было и пятнадцати Спусков, вдруг набросился на стражника, стоявшего рядом с принцессой. Энжи увидела ярость, даже ненависть, вспыхнувшую в глазах напавшего, и то, как она вдруг потухла, когда из неизвестно откуда взявшейся на его шее раны вдруг фонтаном ударила неестественно яркая кровь.

За спиной упавшего раздался женский крик. Тут же его заглушила канонада выстрелов. Кто-то взял Энжи за руку, потянул за собой. Её и служанок отвели ближе к домам, и теперь из-за спин она видела только небольшой участок площади. Воины с красными гербами на нашивках отгоняли от сцены толпу. Завязалась потасовка. Сталь ударилась о сталь. Несколько человек, без брони и мундиров, вдруг обмякли, повалились под ноги солдат, а те лишь перешагнули их и, небрежно стряхивая кровь с клинков, двинулись дальше.

В горле встал ком. Энжи хотела отвернуться, а ещё больше хотела, чтобы всё это прекратилось, но лишь молча стояла, окружённая солдатами и слугами, заворожённо глядя на освещённую кострами и салютами бойню.

Вдруг всё остановилось. Стихло, позволяя Энжи услышать биение собственного перепуганного сердца. Над площадью зазвенели, точно музыка, слова какого-то юноши. Он говорил о приближающейся войне. О мэре Олси, который предал всеобщее доверие. О короле, отце Энжи. О том, что всё изменит.

Эти слова пугали не меньше всполохов костров и мутных лужиц крови. Пугали они сами, их смысл, а сильнее прочего, как они в одночасье успокоили и примирили толпу. «Не нужно убивать друг друга», – словно бы наконец-то поняли люди. «Не нужно, ведь ненависть и ярость лучше оставить настоящему врагу». Врагу, одним из которых, похоже, являлась сама Энжи.

Казалось, прошла вечность, прежде чем парень замолчал. И ещё столько же, пока стражники наконец вывели Энжи из переулка, служившего укрытием. Площадь почти опустела. Солдаты сбивались в группки, негромко переговаривались, озираясь, будто ожидая нового нападения. Кому-то оказывали помощь. Лежали тела, сломанные щиты, испачканные в крови флаги.

Энжи старалась поменьше смотреть по сторонам. Возле крыльца ратуши заметила лежавшего на ступенях старика и поспешила пройти мимо. Неужели солдатам, миссия которых заключалась в защите города, действительно пришлось убивать мирных людей, пришедших на праздник? Даже если так, не они были виновны в этих смертях, а вырвавшиеся на волю заключённые. Точнее, один, сумевший снять с себя верёвки и освободить других. Думал ли он о тех, кто заплатит жизнями за его свободу? Вряд ли. Ведь если бы его действительно волновала не собственная шкура, а благо людей на Иль’Пхоре, он бы не стал залезать на балкон и сотрясать воздух пустыми обвинениями, а просто позволил нацепить себе на шею верёвку и дал продолжить казнь.

Кто-то прикоснулся к плечу, и Энжи вздрогнула.

– Ваше Высочество… – Байрон, осознав, что напугал её, поморщился и отвёл руку. – Мэр Олси готов принять вас, несмотря на…

Энжи резко развернулась к советнику и взглянула прямо в глаза.

– Восстание? – бросила она, дрожа от неожиданно нахлынувшего гнева. – Несмотря на бойню? Несмотря на пожар, убийства, бездыханные тела? Несмотря на это?

– Несмотря на инцидент, омрачивший праздник, – отрезал Байрон.

Энжи фыркнула, стараясь не рассмеяться.

– Мэр Олси допустил всё это. Его вины в случившемся не меньше, чем… – Она обвела руками площадь, словно старалась найти виновника, или словно каждый, включая убитых, был виновен, или словно виновных не было вовсе, и не подобрала подходящих слов.

– Ваше Высочество, миледи… – голос Байрона прозвучал нравоучительно, гранича с раздражением. – Не думаю, что сейчас подходящее время бросать обвинения в лицо градоначальнику столицы королевства. Без всяких сомнений, он, как и все, испытывает неутолимую скорбь.

Энжи покачала головой. Старик на ступенях так и лежал. Теперь Энжи обнаружила обломок копья, который торчал у него в боку. Грудь его вздымалась и медленно, дёргано опадала. Никто не спешил помочь ему. Даже четверо облачённых в блестящие золотые латы громил из личной стражи мэра, охранявшие вход в ратушу всего несколькими ступенями выше.

– Уверена, что его сердце разбито, – буркнула принцесса, глядя на торжественный и в то же время совершенно безразличный вид этих солдат.

Байрон не удостоил реплику ответом. Он отошёл в сторону, пропуская Энжи и позволяя подняться первой, а ещё – как она отметила – загораживая от неё умирающего старика.

– Ваше Высочество, – один из четырёх стражников поклонился, насколько позволяли латы, а трое других с грохотом ударили себя кулаками в грудь. – Мы рады приветствовать вас. Мэр Олси распорядился…

– Занялись бы лучше чем-то полезным…

Она вошла внутрь, и стражники тут же загородили дверь, не позволяя проследовать за ней Байрону и служанкам. Энжи хотела возмутиться, но не успела, так как её в этот момент окликнул мужской, хотя и довольно высокий и будто бы всё время чем-то недовольный голос: