Иван Аккуратов – Песня в облаках. Том 1 (страница 6)

Аллек почувствовал, как у него задрожали ноги, отступил и прислонился к деревянной перегородке, отделявшей сцену от здания ратуши. Подъём на эшафот – всего-то в пять ступеней – был совсем рядом. Ровным строем наверху возвышались виселицы.

Аллек вновь проверил на прочность верёвку. Больше от досады, от удушающего, липкого предчувствия скорой смерти, чем в самом деле рассчитывая освободиться. Пеньковая ткань резанула руки, но не поддалась. Аллек оскалился, собрал весь накопленный гнев и опять рванул руками в разные стороны, напрягая каждую мышцу до предела. Запястья зажглись болью, но верёвка и теперь осталась целой.

Испытывая смесь разочарования и ужаса, Аллек полностью навалился на перегородку за спиной – съехал бы от бессилия по ней на пол, если бы не остальные пленники – и вдруг почувствовал болезненный укол. Застыл. Поискал ладонями. Что-то… Гвоздь! А точнее, его торчавший между двумя досками ржавый кончик. Не слишком острый, но…

Аллек приложил к нему верёвку и задвигал руками вверх и вниз, почти не заботясь о скрытности. Он чувствовал, как сталь царапала раны на запястьях, как оставляла новые. Чувствовал, как кровь скапливалась возле верёвки, пропитывала ткань, текла по ладоням и падала на помост жирными каплями. Чувствовал боль, но не останавливался.

– Пора начинать! – произнёс мэр не слишком громко, но в ушах Аллека эти слова, усиленные динамиками в разных концах площади, походили на удары колокола.

– Нет! Нет, пожалуйста! – вскричал один из осуждённых – тот самый старик с бородавкой – и упал на колени. Верёвка натянулась, будто струна. Глазами, полными слёз, пленник посмотрел на солдат возле себя и взмолился: – Я ни в чём не виноват! Я ничего не сделал! Я не хочу! Не могу умереть здесь! У меня больная дочь!

Ближайший к нему солдат, – молодой, высокий, мускулистый, – отвесил старику пощёчину. Тот затих, еле заметно продолжая бормотать что-то под нос.

– Нет! – крикнул мэр, когда солдат поднял руку для нового удара. – Нет! Мы собрались здесь не для того, чтобы его мучать! Он прав – то, что сейчас произойдёт – несправедливо! Каждый из осуждённых сегодня расплатится за свои грехи! Но, кроме этого, им придётся ответить и за наши!

Один из офицеров возле мэра что-то крикнул людям сбоку от сцены. Те передали приказ дальше. Через несколько вдохов тут и там по всей городской площади загорелись костры. Огонь заплясал, зловеще подсвечивая толпу, выхватывая из вечерней полутьмы разгорячённые лица, кровожадные улыбки, жаждущие крови глаза.

Вверх. Вниз. Вверх. Аллек скользил руками по торчавшему из досок гвоздю, не обращая внимания на боль. Верёвка медленно, но верно поддавалась. Волокна, пропитавшиеся потом и кровью, слабели, трещали, рвались. Ещё чуть-чуть, и он сможет высвободиться. Несколько секунд и…

– Пошли! – Солдат толкнул старика, и вереница людей пришла в движение. Верёвка натянулась, утаскивая Аллека к эшафоту. Гвоздь, вероятно перепачканный в крови, остался за спиной – в каких-то нескольких шагах, но сейчас они были равносильны половине мира. Перед юношей возникла лестница, ведущая к виселицам. Дыхание перехватило. На ватных ногах Аллек проследовал за другими заключёнными, остановился вместе с ними, развернулся к толпе. Почувствовал на шее новую верёвку.

Дышать стало почти невозможно. По лицу катился пот. Кровь срывалась на дощатый пол с истерзанных запястий. Тухлые фрукты летели на эшафот и разбивались с хлюпающими звуками. Один из осуждённых хныкал и молил Бога о спасении. Аллек не видел, кто это был. Надеялся только, что не он сам.

Мэр продолжил говорить, но слова его терялись в шуме. Толпа, окружавшая теперь Аллека, распалялась, напоминая готовый выйти из-под контроля костёр, уже сожравший весь хворост, но не насытившийся и требующий больше корма. Она взрывалась ругательствами. Рвалась за щиты солдат. Умоляла. Требовала крови. Слепая и жестокая.

Нет. Конечно, Аллек знал, что так только кажется на первый взгляд. Всё менялось, стоило присмотреться. Он увидел вдалеке нескольких детей, которые пришли на праздник лишь за питьевой водой и теперь в ужасе жались друг к другу. Левее от них женщина баюкала грудного ребёнка, моля Богов, чтобы казнь принесла спасение ей и малышу. Даже мужчины возле сцены, выкрикивающие ругательства и пожелания осуждённым смерти, делали это лишь для того, чтобы не чувствовать себя беспомощными.

Страх окутывал площадь. И люди вокруг желали не казни, не крови, не смертей.

Им нужна была надежда.

Вдруг Аллек увидел в толпе Венди – одну из его подчинённых, хотя с недавних пор она стала для него кем-то бóльшим. Она стояла совсем близко к сцене, рядом с солдатами. Её чёрные, непослушные волосы развевал ветер. Красивая, как всегда. Несколько дней назад она требовала отказаться от задуманного. Называла план безрассудным. И всё же была здесь. В её холодных, серых в синеву глазах не было укора, не было насмешки. Не было в них и страха. Лишь уверенность и решимость, которых у неё всегда хватало на них двоих.

Аллек понял, что не умрёт здесь. Потому что не может умереть. Не имеет права. Наполнившись этим прекрасным, освобождающим спокойствием, он подмигнул Венди и улыбнулся. Затем сжал кулаки. С запястья на помост упала ещё одна капля крови.

– Пора! – послышался сквозь шум голос мэра Олси.

Аллек зажмурился и рванул руками изо всех сил. Рычащий выдох смешался с треском ткани. Влажное от крови пеньковое волокно наконец порвалось. Руки сами собой раскинулись в стороны. Толпа затихла. Другие осуждённые отстранились, глядя на освободившегося юношу со смесью восторга и ужаса. Мэр замолчал на полуслове и так и остался стоять, в изумлении открыв рот.

Воспользовавшись замешательством, Аллек скинул верёвку с шеи и содрал с рук окровавленные ошмётки пеньковой ткани. Солдаты кинулись к нему с двух сторон. Аллек улыбнулся ближайшему – громиле с косыми глазами, дыркой между зубов и, что было важнее остального, кинжалом в ножнах на поясе. Пригнулся. Как раз в тот момент, когда площадь сотряс взрыв. Точнее, четыре взрыва с разных сторон почти одновременно. И небо из тёмно-серого стало цветным.

– Что за?.. – солдат рядом с ним развернулся к толпе, за спинами которой с хлопками и свистом вверх взмывали всё новые и новые фейерверки. Синие, жёлтые, красные огоньки огибали площадь по дуге, замирали на уровне позолоченных крыш ратуши и городского храма, а затем рассыпались яркими искорками и тухли, освобождая небо для следующих вспышек.

Аллек оттолкнул от себя отвлёкшегося громилу. Тот наступил на край помоста и, совершенно немужественно взвизгнув, рухнул вниз. Его кинжал остался в руках у Аллека. Не теряя времени, юноша развернулся, подбежал к осуждённым, разрезал верёвку на руках мужчины, которого прежде избили стражники, и отдал ему кинжал.

– Помоги остальным!

Трое солдат уже были рядом, пытались зайти с разных сторон. Аллек сделал ложный шаг к краю помоста, и, резко сменив направление, бросился прямо на них. Врезался плечом в грудь ближайшему, и тот кубарем скатился с лестницы. Его товарищ пытался обнажить саблю, но никак не мог выдернуть её из ножен, и Аллек свалил его ударом в челюсть. Рука загорелась огнём. Бездна! Из чего сделаны головы этих солдат, из камня?!

Он развернулся. Последнего из троицы противников уже повалили на пол между двумя виселицами и пинали ногами освободившиеся осуждённые. Не теряя времени, Аллек спрыгнул через ступени на сцену. Люди метались по ней кто куда. Мимо проносились солдаты, даже не узнающие в Аллеке виновника хаоса, пролезшие через заграждения горожане, какая-то женщина в пышном платье, которая, похоже, перед речью пудрила мэра и его сыновей.

Перебивая слабеющую канонаду фейерверков, в толпе громыхнули первые выстрелы. Сердце Аллека сжалось. Он надеялся, что солдаты не станут применять против горожан огнестрельное оружие, и уж тем более так скоро. Один из старших офицеров – это было ясно по красному плащу и трём нашивкам – орал во всё горло, приказывая прекратить огонь, но в пылу суматохи его уже никто не слушал.

Аллек вдруг увидел, как к Венди, всё ещё стоявшей недалеко от сцены, приблизились трое солдат. Девушка обернулась к ним и быстрым, текучим движением повалила всех на мостовую. «Выпендрёжница», – подумал Аллек улыбнувшись. А в следующее мгновение что-то сбило его с ног.

Он охнул, падая на доски. От удара затылком об пол мир вокруг закружился. В глаза ударил свет фонарей, освещавших сцену, и тут же его закрыло лицо сброшенного с лестницы солдата. Он схватил Аллека за ворот тюремной робы и с силой тряхнул, обрушивая на доски. Голову вновь пронзила боль, в глазах потемнело. Солдат опустился рыча. Прижал Аллека локтем. Занёс руку для нового удара.

Что ж, похоже, он затаил обиду.

Аллек ткнул коленом ему в пах. Не сильно, но этого хватило, чтобы хватка чуть ослабла, позволяя сдвинуться в сторону и уйти от удара. Вместо головы Аллека громила обрушил кулак на доски. Взвыл, когда-то что-то хрустнуло, потерял равновесие, и Аллек отполз, согнул ноги и лягнул его что было сил.

Солдат отлетел почти на шаг, упал на спину, тяжело дыша и баюкая определённо сломанную руку, но двое – нет, даже трое других, – уже бежали к Аллеку. Вскочив на ноги, он почувствовал ладонь на своём плече и не глядя отмахнулся. Рука врезалась во что-то твёрдое – наверняка это снова оказалась треклятая челюсть – и за спиной раздался сдавленный стон.