Иван Афанасьев – Маршрут 2043—1995—1917 (страница 2)

– В 2080 году, когда была создана первая идеальная реальность, мы думали, что решили главный вопрос, – чиновник все-таки сжалился над ученым и продекламировал заученный текст, который не нуждался в каком-то осмыслении. – Мы думали, что люди будут благодарны за спасение от собственной разрушительной природы. Мы показывали им реальность, свободную от страдания, от боли, от той ужасной неопределенности, которая давила на них столетиями, превращая жизнь в сплошное животное выживание, пусть и прикрытое красивыми картинками. Мы выпотрошили социальное животное и достали из него рационального агента, для которого создали совершенное состояние, где даже смерть – это переход на более качественный уровень. Казалось, что еще нужно?

Говорящий резко остановился и впервые за все время пути посмотрел в лицо Гавродскому, но не в глаза.

– Наша выверенная до идеала статистика показывала, что уровень счастья вырос на семьдесят два процента, что уровень агрессии упал на девяносто пять процентов, что люди живут лучше, любят лучше, спят так, как раньше им и не снилось. Продуктивность выросла на тысячу триста двадцать семь процентов за пять лет. Рабочее время сократилось до четырех часов в день. Количество выходных выросло до четырех в неделю. Смерть была побеждена. Мы создали рай.

– Поверьте, что поначалу все так и думали, – спокойно втиснулся в монолог чиновника Гавродский. – А потом что-то сломалось. И мы все должны понять, что это было. Избавившись от последнего «навигатора», Новое государство потеряет эту нить.

– Сейчас нельзя точно сказать, сломалось ли что-то или нет, – возразил Штабс. – Возможно, мы вошли в затяжной период адаптации, а человеческое сознание просто приспосабливается к новым условиям. И через одно или два поколения никто и не вспомнит про сегодняшние проблемы. Новое государство признало, что программа по сравнительному анализу реальностей оказалась ошибкой. Нельзя со школьной скамьи, со старших классов, показывать молодежи, как жилось раньше, даже в отреставрированном под наши задачи виде. Этот мрак некоторые начали воспринимать как запрещенную романтику.

– Соглашусь, что маршруты, в том виде, в каком их прокладывали, могли являться ошибкой, – согласился Гавродский. – Их создали, чтобы показать контраст, но этот контраст стал манить, пробуждая давно забытые чувства, обнажая несовершенство… несовершенство… Как бы выразиться так, чтобы потом без последствий…

– Несовершенство созданного нами рая? – прервал чиновник. – Вы это хотели сказать, но не решались?

– Именно.

– Когда молодые люди возвращались после маршрутов, – продолжил Штабс. – Когда они, даже в роли созерцателей, а не участников, наблюдали за жизнью своих предков, которые голодали, мерзли, убивали и сами умирали, грабили, уничтожали, эти подростки чувствовали подвох. Школьники смотрели на идеальный мир и видели в нем только искусственно созданную оболочку, как им, конечно, казалось. Мы-то с вами знаем, что сегодня это единственно возможная реальность. Но дети смотрели на порядок и видели в нем клетку. Парадокс!

Штабс несколько секунд помолчал, позволяя своим словам достигнуть цели.

– Потом начали происходить странные вещи. Сначала некоторые дети перестали возвращаться с маршрутов. Системы отключения не срабатывали. Или срабатывали, но дети не хотели выходить обратно. Вы же помните?

– Безусловно.

– Потом число таких случаев стало расти. Пришлось прибегнуть к созданию отрядов общественных наблюдателей из взрослых, но взрослые тоже стали пропадать. Как говорят материалы расследований, случалось это вполне осознанно. Пришлось экстренно свернуть программу. Вы же помните эти кризисные времена?

– Очень хорошо.

– Но я продолжу напоминать, – впервые позволив себе эмоцию в виде легкого раздражения, заверил Штабс. – Часть создателей маршрутов, так называемых «навигаторов», просто исчезла, не подчинившись законному требованию прибыть на переподготовку.

Впереди показалась еще одна дверь, она вела в большой зал, где обычно собирались все высокопоставленные руководители Службы. Но Штабс остановился перед ней, положив свою ладонь на ручку и не открывая.

– А потом мы узнали о подпольных навигаторах. О тех, кто мог не только двигаться по запрограммированным маршрутам, но и создавать свои, авторские. Делать их более реальными, более притягательными. Мы узнали, что они работают на черном рынке, продавая свои услуги всем желающим. И тогда началась настоящая катастрофа. Запретный плод сводил граждан Нового государства с ума. Люди стали пропадать тысячами. Мы впервые за десятилетия столкнулись с терроризмом. С похищением людей. Вы ведь это тоже хорошо помните?

– Прекрасно помню, но хочу заметить…

– И мы начали контртеррористическую операцию, – перебил его Штабс. – Новое государство показало, что за преступлением всегда следует справедливое и соразмерное наказание. Мы выловили всех, а теперь поймали даже его.

– Его дело отличается от всех остальных…

– Чем же?

– Он никого не водил по своим маршрутам и уж тем более не брал никаких денег. Он всегда ходил сам.

– А потом про его маршруты узнавали. Там такие маршруты были, Гавродский. По ним хлынули толпы беглецов. Вы же это помните?

– Помню.

– Это хорошо. Потому что лично я не собираюсь повторять эти ошибки. Жаль только, что вынужден делить власть с совещательным органом, который там уже все решил. И решил в положительную для вас сторону.

Гавродского на несколько секунд бросило в небольшой жар, сердце застучало, как после интенсивной пробежки: «Неужели».

Штабс резко отворил дверь.

За месяц до эксперимента. Зал

За дверью простирался огромный зал, в котором с полдюжины человек сидели за столом из блестящего материала. Чиновник прошел и занял свое место в центре стола. Гавродский присел почти в самом конце, напротив таблички со своим именем. Здесь расположилась и другая ученая братия.

– Господа, – начал Штабс. – Сегодня будет решаться очень важный вопрос. Уверен, что с повесткой все ознакомились – вчера вам направляли материалы по этому проекту. Сегодня мы должны решить, какое наказание применить к последнему «навигатору». С решением суда каждый из вас тоже знаком. Теоретически, мы должны инициировать протокол утилизации, согласно постановлению № 2091 от 2091 года.

Один из мужчин, лысый и грузный, поспешил кивнуть. Это был Блат, который отвечал за программу стабилизации сознания. Все остальные уперлись в экраны, которые перед каждым были вмонтированы в поверхность стола. Сейчас эти чиновники имитировали интерес к деталям повестки.

– Но у нас есть проблема, – произнес Штабс, и в его голосе послышалась некоторая неуверенность. – О ней вам расскажет наш коллега Гавродский.

– Проблема в том, что он последний, – ученый встал и почувствовал, как тут же начал потеть от стресса, вызванного вниманием десятков пар глаз, обращенных к нему. – Уважаемые участники совещания, дело в том, что все его знания, вся техника и все технологии, которые позволяли создавать уникальные и сложнейшие маршруты, попадать в альтернативные реальности высокой степени детализации, – все это находится только в его голове. Если мы выполним протокол утилизации, то уничтожим не только человека. Мы уничтожим последний источник информации, способный ответить на главный вопрос: почему люди уходят из Нового государства в неизвестные им миры? Почему они предпочитают страдание удобству и комфорту? Почему смерть кажется им более живой, чем идеальная жизнь с переходом на новые уровни совершенства?

Женщина с короткими каштановыми волосами, которую звали Мария, поправила свою офтальмологическую оптику, выполняющую исключительно декоративную функцию.

– Это не наша задача, коллега, – произнесла она холодно. – Наша задача – работать над совершенствованием собственного мира, а не рисковать им ради познания других реальностей, построенных с неизвестными целями.

– А если наша безупречная система разрушается именно потому, что мы ее не до конца понимаем? – парировал Гавродский, выйдя из-за стола. Это было нарушением протокола, но он почувствовал, что момент требует отступления от процедуры. – Если мы создали машину, которая пожирает саму себя не из-за дефекта, а из-за нежизнеспособности ее архитектура с самого начала?

С десяток голосов в зале охнули.

– Господа, зачем мы разыгрываем этот пустой спектакль, – раздался спокойный и бархатный голос. – Здесь нет редакторов медиа. Здесь только мы. Совещание – закрытое и секретное. Тем более, накануне все изучили доводы коллеги Гавродского и провели репетицию голосования.

Говорил Барклай, председатель Совещательного органа власти при Службе по борьбе за настоящую реальность: высокий, широкий и грозный мужчина.

– Виктор Михайлович, я понимаю, что в результате преступной деятельности этих террористов год назад пропала ваша дочь… – вклинился Штабс.

– Год, два месяца и пять дней назад, – резко перебил его Барклай.

– Хорошо, пусть будет так, – согласился Штабс. – Но это не дает нам никакого основания идти на серьезный риск.

– Моя дочь здесь не причем. Речь идет о судьбе Нового государства. Не передергивайте, пожалуйста. Дайте ученому закончить свою мысль, – Барклай повернулся в сторону Гавродского. – Продолжайте.