Поэтому: «А теперь, после того как ты услышал все эти доводы и примирения, хотя вначале ты и ужесточил над нами великие наказания, подобает тебе не настаивать теперь, если я облегчу от тех наказаний. И вот, я умоляю тебя, да пребудет теперь раб твой вместо отрока рабом...» и так далее. И поскольку по правде, хотя с нашей стороны это наказание и легкое, но с твоей стороны есть в этом двойное удовольствие. Ибо этот мальчик мал и не обучен вовсе работе, и нет у него силы для труда, и в особенности потому, что он сын старости, привыкший к большой неге. А я — противоположность ему, с двух сторон: во-первых, я вовсе не избалован негой; во-вторых, нет среди всех моих братьев столь же сильного воина и обладающего мощью для труда. Также и в отношении наказания есть одна сторона, по которой оно тяжелее: ибо я — царь и правитель над всеми моими братьями, и лучше для тебя, и большую честь ты получишь от того, что я буду рабом тебе, чем от того, что этот малый отрок, младший из братьев, будет тебе рабом. И по всем этим причинам подобает тебе признать мои слова и не отсылать меня от себя ни с чем. А если скажешь: «Ты большой болтун и словами своими хочешь обмануть меня, и разве может прийти на ум, что ты выбираешь то, что доставит мне удовольствие, и выбираешь, чтобы я наказал тебя наказанием большим, чем то наказание, которым я хочу наказать тебя?» На это сказано: «Ибо как [я взойду к отцу моему...]» (Берешит 44:34) — показывая истину, что то, о чём я прошу, более тяжко для меня, но я вынужден к этому в своих действиях из-за другого великого вреда, и это потому, что «как я взойду...» и так далее. И ради чести отца моего я обязан принять великие наказания и ущерб на себя и по своему выбору.
Или же истолкуем сказанное: «И подошел к нему...» — это выражение приближения в буквальном, прямом смысле. И суть в том, что когда увидел Йегуда все те действия, что совершились от начала и до конца, которые не укладываются в знании (Даат). Ибо вот, вначале он возвел на них обвинение: «лазутчики вы», — а не сделал так ни одному народу из народов земель, приходящих закупать продовольствие. А после этого он соблаговолил на приход их младшего брата к нему — вещь, в которой нет указания, чтобы доказывать, как он сказал: «и узнаю, ибо не лазутчики вы». А после этого были возвращены им их деньги, в их весе, серебро каждого в устье его мешка — всем десяти братьям, а не так другим. И также это — что он дал им провизию на путь. И всё это противоположно и обратно его первому обвинению «лазутчики вы». После того он пригласил их с собой на трапезу, чего не делал со дня своего нисхождения в Египет, как сказали наши мудрецы, благословенна их память, о стихе «и пили, и напились» (Берешит 43:34), и о стихе «и темя назорея (назира) его брата» (там же). И более того, всем им он дал дары, а Биньямину дал в пять раз больше. И также по поводу гадания на чаше, которая раскрыла даже, кто из сыновей Яакова первым лёг на ложе: Реувен, Шимон... и так далее. После того — история с чашей, найденной у них в руках, а они точно знают, что не брали её, и не знали, что это и как она нашлась там. Также и то, что они были ужесточающими в наказаниях, а человек, что над его домом, и Йосеф — облегчающими до крайности; и они видели все его действия, направленные на Биньямина. И в особенности то, как он гадал с чашей и говорил: «Биньямин, единственный у матери своей, пребудет со мной, как и я единственный у матери своей». Все эти вещи — странные, далёкие от разума. И в особенности потому, что со времени их спуска в Египет все их намерения были — искать Йосефа, как сказали наши мудрецы, благословенна их память, что ходили на рынок блудниц искать его и выкупить его любым способом: убить или быть убитыми. Также и то, что они вспомнили сны Йосефа и как они сбылись, ибо все они поклонились ему. И согласно всем этим доказательствам, возникла в сердце его тайная мысль: возможно, он и есть Йосеф. Однако он побоялся сказать ему это прямо: возможно, это не так, и как он осмелится обратить лицо своё к столь могучему царю, как он, и сказать ему: «Ведь был же юноша-еврей, позор человека, мерзость Египта, каждый пастух овец»? Поэтому он решил испытать тремя вещами. Первая — приблизиться к нему ухом к уху, и из уст его в ухо его говорить так, чтобы голос его не был слышен стоящим рядом, и тогда Йосеф не будет столь настаивать, как настаивал бы, если бы он говорил ему эти слова в присутствии всех. И это то, что сказано: «И подошел к нему» — приближение и сближение уха ко рту. Вторая — не говорить с ним через переводчика между ними по упомянутой причине. И это то, что сказано: «И подошел к нему» — то есть не через переводчика. Третья — не раскрывать ему вещи прямо, но говорить с ним словами в виде загадки и намёка, чтобы в этом случае Йегуда мог оправдаться и сказать: «Не это было моим намерением, но иное». И это то, что сказано: «да скажет раб твой в уши господина моего» — некоторые слова, в которых та вещь, что я думаю, содержится как намёк и скрыта в них. И это то, почему он повторил: «да скажет слово».
И я думаю, что на это и намекали наши мудрецы в Мидраше и в Книге Зоар, в том, что они сказали: «Помыслы в сердце человека — глубокие воды» — это Йосеф, «но человек разумения вычерпывает их» (Мишлей 20:5) — это Йегуда. То есть, их намерение было в том, что мы сказали: у Йосефа были «глубокие воды» в сердце, ибо он жаждал открыться своим братьям, но не мог, и скрывал это. А Йегуда, «человек разумения», произносил слова понимания (Бина), которые понимаются одно из другого, и из уст его он вычерпал то намерение Йосефа и открылся своим братьям.
И начал/начался [он], и сказал: «Во мне, господин мой...» (Берешит 44:18). Увидь: я умоляю тебя вначале, чтобы ты дал мне разрешение говорить пред тобою одно слово в уши господина моего, из моих уст в твои уши, а не через переводчика. И ещё я умоляю тебя: даже если ты заметишь, что в слове, которое я говорю, есть [разные] стороны, и как будто моё намерение — иное, и я скрываю его внутри той речи, которую произношу, как написано: «Да скажет раб твой слово» (там же), — как уже упоминалось, — «Да не воспылает гнев твой на раба твоего» (там же), чтобы сказать [тебе], что это не по пути земному, чтобы простой человек говорил скрытно и с изысканиями перед тобою. А причина, на которую я опираюсь и укрепляюсь, чтобы просить у тебя двух упомянутых просьб, такова: «ибо ты — как Фараон» (там же). И есть в этом несколько видов ответов.
Первое: если на первую просьбу, которую я просил — говорить с тобою не через переводчика, — ты ответишь мне, что не знаешь моего языка, — и доказательство тому, что переводчик всегда между вами, как написано в главе «Микец», — то это не так. Но знаю я, что «ты — как Фараон». А если так, то подобно тому как Фараон обязан знать семьдесят языков, как известно, так и ты — царь, подобный ему, над Египтом, и обязан ты знать семьдесят языков. А то, что ты ставишь переводчика между нами, — не иначе как в знак почитания, как известно. А если скажешь: «Если переводчик для почитания, то как же ты желаешь, чтобы я говорил с тобой без переводчика? Ведь ты пренебрегаешь этим моей честью», — то это не так. Но «ты — как Фараон»: важен ты в моих глазах, как Фараон. Однако дело это необходимо, и более того — ради твоей же чести я делаю так, чтобы говорить не через переводчика, дабы не понял [переводчик] моего намерения, и не было бы ущерба чести твоей.
А относительно второго вопроса, а именно: «Да не воспылает гнев твой...» — вот, «ты — как Фараон»: оба вы египтяне, из одного народа, и ты не заподозрен в глазах моих, что ты из иного племени, не из царской семьи. И даже если, как я выяснил, кажется, что я думаю, будто ты из иного племени, — не обращай на это своего сердца.
Вот сколькими уловками он повёл себя, пока не вычерпал воды глубокие из сердца Йосефа, как уже упоминалось. И начал он говорить то самое слово: «Да скажет раб твой слово» (там же). И сказал: «Господин мой спросил...» (Берешит 44:19). Смотри: слова твои удивительны, и я не понимаю их. Я хочу, чтобы ты разъяснил мне их суть. Ибо вот, первый твой вопрос был: «лазутчики вы» (Берешит 42:9). И в этом нет смысла и логики, как уже упоминалось. А эти твои слова доказывают, что ты знаешь нас и захотел узнать о наших обстоятельствах: есть ли у нас отец или брат. Ибо ты знал их [ранее], а теперь не видел их с нами. Но, будучи царём, ты не захотел раскрыть, что ты из земли нашей родины и пришелец в этой земле. И потому ты возвёл на нас обвинение, вопрос о «лазутчиках», чтобы обернуть дело так, пока не будет сказано тебе, есть ли у нас отец или брат. И это то, что написано: «И спросил господин мой рабов твоих вопросом: лазутчики вы», — и намерение твоё было сказать через это [то, что раскрылось] в главе «Микец», в стихе: «И сказали: спрашивал тот человек...» (Берешит 43:7), как сказано: «...есть ли у нас отец или брат». И это наподобие слов «что нам и роду нашему?», как сказано в конце того [стиха].
И как только мы поняли твоё намерение, мы ответили тебе соответственно твоим устам и сказали: «Господин мой, есть у нас отец-старец...» (Берешит 44:20) и так далее. И не глупцы мы, чтобы отвечать тебе этот наш ответ на вопрос «лазутчики вы». Также и ты, когда услышал наши слова и сказал рабам твоим: «Приведите его ко мне» (Берешит 42:20), — сколь же сокрыл ты свои слова, также и ты, и удовольствовался этим ответом; и более того — сказал: «и я обращу взор мой на него» (там же). А если намерение твоё было узнать, лазутчики ли мы, то словом твоим «приведите его ко мне» было бы достаточно узнать, правдивы ли наши слова, — зачем же тебе ещё и «обратить взор твой на него»?
