Итан Кросс – Пророк (страница 58)
Маркус не знал, что сказать. Рассказ убийцы совпадал с его разрозненными воспоминаниями, хотя новая информация не обязательно означала, что Директор лгал. Он и сам мог не знать всего.
– С чего ты взял, что после той ночи между нами появилась связь?
– Да полно! Думаешь, я прямо сейчас выложу все свои секреты? К тому же нам пока и без этого есть о чем подумать. Как идет погоня за Анархистом?
– До свидания, Акерман.
– Подожди! Я знаю, как можно его найти…
Маркус понимал, что должен нажать кнопку отбоя. Нельзя позволить сумасшедшему дать волю своим фантазиям, да и вообще нельзя поощрять его выходки. И все же любопытство пересилило.
Акерман почувствовал его молчаливое согласие и снова заговорил:
– Если хочешь контролировать человека, нужно знать его слабые места. Кого он любит, чем увлекается? Чего он хочет? Что ему требуется? Что он считает для себя самым важным? Если удастся ответить на эти вопросы применительно к Анархисту, ты сможешь сыграть на его слабостях и заставить плясать под твою дудку. Ну, понял? Для того чтобы пойти таким путем, нужно набраться смелости и перешагнуть через себя. Смелости тебе не занимать. Удачной охоты!
В трубке зазвучали гудки.
Акерман говорил правду. Маркус знал, что особенно дорого Шоуфилду. Придется использовать это знание против убийцы, и сама эта мысль была ему ненавистна.
Он последний раз глянул на счастливые лица и памятные сцены на фотоснимках и набрал номер Стэна.
– Крематорий Стэна слушает. Вы убиваете, мы кремируем.
– Стэн, мне не до шуток. Я должен найти семью Шоуфилда. Они в бегах, однако опыта у них нет. Наверняка они где‐то прокололись и оставили след.
– Хорошо, займусь. Что планируешь сделать, когда найдешь их?
– Похищу и попрошу выкуп.
109
Элеонор Шоуфилд выглянула из окна мотеля «Белмонт» и с тоской подумала о той идеальной жизни, которая осталась в прошлом. Мотель располагался в небольшом здании, отделанном бело‐оранжевой плиткой. На вывеске перед входом, переливающейся синим и белым, бежала реклама: телефоны, кондиционеры, телевизор в номере… Элементарные удобства подавались словно предметы роскоши. Впрочем, посмотрев на фасад мотеля, можно было усомниться в том, что в номерах действительно имеется все необходимое. Внутренние помещения слепили яркой желтизной; на покрывалах красовалась вышивка в виде подсолнухов. Элеонор вспомнила, что похожие покрывала когда‐то в детстве лежали на кровати ее бабушки. В номере витал легкий неприятный запашок, словно в подвале, прошедшем дезинсекцию, однако было сравнительно чисто.
Господи, как низко она пала: радуется, что ее дети будут спать в комнате без тараканов!
Харрисон велел остановиться в «Белмонте», будто заранее планировал бегство. Муж велел ей расплачиваться наличными, однако для Элеонор стало неожиданностью, что номер в подобной помойке будет стоить шестьдесят долларов в сутки. Она никогда не держала в кошельке наличных, всегда пользуясь кредитными картами, задолженность по которым погашала в конце месяца. Пришлось перейти через дорогу и снять деньги в банкомате.
Детям Элеонор сказала, что решила устроить сюрприз на выходные, поэтому они срочно уезжают. У младших особых вопросов не возникло, однако Алисон явно что‐то заподозрила. Вероятно, она предположила, что родители надумали разводиться. Возможно, к тому и шло. Старшая дочь сидела, воткнув в уши наушники, Бенджамин играл на портативной приставке, а Мелани увлеченно смотрела «Дору‐путешественницу» по старому ламповому телевизору. Маленький шпиц, которого Харрисон подобрал на улице, разлегся у девочки на коленях.
На ночном столике неожиданно зазвонил телефон. Элеонор подпрыгнула у окна, так громко вскрикнув от неожиданности, что Алисон вытащила наушники и испуганно уставилась на мать. Элеонор сняла трубку.
– Алло…
– Это я. У вас все хорошо? Без приключений?
Услышав голос Харрисона, она сначала почувствовала облегчение, однако мелькнувшее было чувство тепла и безопасности быстро исчезло. Элеонор едва сдержала рыдания. Когда они рассчитывались в конторе мотеля, по телевизору шел репортаж о ситуации с заложником в «Шоуфилд секьюрити ассошиэйтс». Элеонор услышала страшное: подозреваемым был ее муж, – и даже не сомневалась в том, что это правда. В глубине души она всегда чувствовала неладное и теперь винила себя за то, что ничего не предприняла раньше. Вся их совместная жизнь оказалась ложью.
– Элеонор, ты меня слушаешь?
Сняв телефон со столика, она ушла с ним в ванную, выложенную ядовито‐зеленой плиткой, и плотно прикрыла дверь. В ванной воняло хлоркой.
Муж помолчал в трубку, прежде чем заговорить снова.
– Ты видела новости?
– Да… Сказали… сказали, что ты – Анархист, что тебя ищут в связи еще с десятком убийств.
– Прости, Элеонор. Жаль, что тебе пришлось это услышать.
– Иначе ты продолжал бы мне лгать?
– Нет, я хотел рассказать тебе сам, и ты бы все поняла.
– А что тут понимать, Харрисон? Ты убийца! Как ты мог…
– Дело в том, что я родился без души…
В его голосе звучала боль.
Слова мужа потрясли Элеонор. Харрисон поведал ей о насилии, которое перенес в детстве, и все же она никогда не думала, что муж действительно верит в те ужасные вещи, которые рассказывала ему мать и другие члены секты. Наверное, ей и в самом деле следовало расспросить мужа поподробнее. Плохая из нее вышла жена.
– Харрисон, твоя мать и все те люди были безумцами!
– Я хотел стать для вас всем на свете – мужем и отцом, которого вы заслуживаете… Прости, я тебя подвел.
Его голос дрогнул, и Элеонор услышала, что муж плачет. Она сознавала, что должна ненавидеть Харрисона, и в то же время невольно его жалела. Элеонор было известно, что пережитое в детстве наложило отпечаток на его восприятие мира, и все же она не представляла, что психологическая травма мужа настолько глубока.
– Харрисон, мы тебя любим! Всегда любили и будем любить! Ты должен сдаться. Мы пройдем через испытание вместе…
– Я не могу.
– Можешь! Просто тебе требуется помощь, нам всем она нужна…
– Ты не понимаешь, Элеонор. Я попросил вас бежать не для своего блага. Вы находитесь в опасности.
– Что за опасность?
– Пророк…
– Лидер той религиозной секты? Ты вроде бы говорил, что он умер?
– Нет, и он не оставит меня в покое. Он и не уходил из моей жизни. Этот дьявол сидит у меня на плече с самого моего рождения. А теперь ему потребовалась ты. Он задумал принести в жертву тебя и наших детей.
Элеонор сдержала рвущийся из горла крик и ощутила, как задрожали колени.
– Черт бы тебя побрал, Харрисон! Как ты посмел подвергнуть опасности наших ребятишек?
– Я не хотел… Прошу, поверь мне!
– Тем более тебе сейчас есть смысл сдаться! Полиция нас защитит. Вдруг они пойдут на сделку, если ты дашь показания против Пророка?
– Максимум, на что можно рассчитывать, – это больница для душевнобольных вместо тюрьмы. Не собираюсь подвергать вас подобному унижению! Я знаю, что это такое, и никогда с вами так не поступлю. У меня есть деньги. Мы могли бы все забыть и…
В дверь резко постучали, и Элеонор подскочила, выронив телефон. Стук эхом заметался по зеленой ванной. Она быстро открыла дверь, надеясь, что стучит кто‐то из детей. На пороге стоял незнакомый мужчина.
Шоуфилд сжал трубку старого дискового телефона, стоявшего на ночном столике в номере захудалого мотеля, и в отчаянии крикнул:
– Элеонор!
Упавшая трубка звякнула, а потом донесся приглушенный крик.
Он звал жену снова и снова, чувствуя, как на глазах рушится мир. Сомневаться не приходилось: Пророк разыскал его семью. Перед мысленным взором Шоуфилда пронеслись образы детей, горящих заживо, и он рухнул на колени.
В трубке раздался мужской голос, низкий и полный угрозы, однако Шоуфилду он был незнаком.
Неизвестный говорил сухо и деловито.
– Твоя семья у меня. Не сделаешь то, что я тебе сейчас скажу, убью всех четверых.
День седьмой. 21 декабря, утро
110
Ночью началась метель, словно цунами промчалась по Большому Чикаго. Ветер, казалось, дул во все стороны сразу. Колючие снежинки жалили щеки Маркуса, когда он пробирался к арендованному дому. Вообще‐то коттедж на Артезиан‐авеню в Брайтон‐парке, в десяти минутах от центра Чикаго, выставили на продажу, однако некоторая сумма наличных за недельную аренду продавцу нисколько не помешала. Хозяин называл свое жилище «бунгало», однако Маркусу дом больше напоминал небольшой сарай: синий сайдинг, ярко‐красное крыльцо… Неудивительно, что спрос на дом отсутствовал.
Эндрю открыл дверь. Зайдя внутрь, Маркус потопал ногами по коврику, сбивая снег, и повел плечами, пытаясь согреться. Внутри дом выглядел не лучше, чем снаружи: бледно‐желтый линолеум и обои цвета ржавчины. Ковров на полу не наблюдалось. Несколько межкомнатных дверей необъяснимым образом давно слетели с петель. Внутри почему‐то стоял неистребимый запах мочи. Скорее всего «бунгало» раньше занимала леди с миллионом домашних кошек, и те гадили, где считали нужным.
Выражение лица Эндрю вполне выразительно говорило о его впечатлениях от дома.