Исуна Хасэкура – Волчица и пряности. Том I (страница 33)

— Крестьяне и правда почитали меня за богиню урожая, вот только почтения от них было меньше, чем принуждения. Помнишь, как у них? Все ловят того, кто свяжет последний сноп, и как поймают — скрутят верёвкой.

— А после запрут в амбаре вместе с угощением и зёрнами для посева в следующем году. Помню.

— Мясо, правда, вкусное было. И свиное, и утиное...

Признание Холо расшевелило его любопытство. Рассказывали, что из амбара исчезала еда, к которой запертый не притрагивался. Выходит, рассказывали правду, и таинственный едок сейчас был прямо перед Лоуренсом. Смутный страх перед неизвестной силой вдруг обрёл очертания Холо в волчьем облике, пожирающей мясо.

— Но... — девушка вдруг повысила голос.

Лоуренс напрягся — его будто окатило волной гнева.

— Знаешь, что Ярэй мне сказал?

Холо прикусила губу, запнулась и прижала ладони к глазам.

— Он ведь от Зерена обо мне услыхал и, наверное, подумал: неужели та самая?.. А я... Я... Признаться стыдно, но я так обрадовалась... — она опустила взгляд, задыхаясь от слёз. — А он вот что сказал: «Пришёл конец твоему времени. Отныне нам нет дела до твоих причуд. Не нужно больше бояться любой твоей прихоти. И раз уж Церковь так кстати тебя приметила... отдадим тебя ей и распрощаемся с прошлым». Вот так!

Лоуренс знал о том, что граф Эрендотт знаком со многими учёными и пользуется новыми методами обработки земли, успешно повышая урожайность.

Молиться можно сколько угодно, но однажды, когда станет совсем уж тяжело, волей-неволей, оставив надежду на жестоких и никчёмных богов, сделаешь всё своими руками. Это само по себе замечательно, а тут ещё, благодаря новым придумкам землепашцев, удаётся добиться большого урожая. Так нетрудно прийти к мысли, что за все неудачные, скудные годы надо винить взбалмошных богов урожая и духов земли.

Лоуренс и сам верил в бога времени и удачи, игравшего человеческими судьбами. Однако Холо, казалось, разительно отличалась от богов в его представлении.

По словам Волчицы, в Пасроэ она осталась потому, что давным-давно подружилась с одним крестьянином и обретённый друг попросил её присмотреть за деревней. Об урожае она заботилась — в этом сомнений не было.

Но минули сотни лет, о заслугах её вспоминали всё меньше, к тому же завершилось всё ударом в спину. Каково ей было услышать такое? Из глаз Холо капали слёзы, непонятное выражение — то ли горечи, то ли грусти — застыло на её лице.

Помнится, она говорила о том, как ей тоскливо одной. Возможно, если боги и заставляют людей поклоняться себе, то как раз из-за одиночества. От этой дерзкой мысли собственная неловкость вдруг показалась смешной. Теперь он был уверен в том, что утешить Холо не составит труда.

— Знаешь, взгляни на всё по-другому: ты бы не смогла вернуться на север, не покинув те края. А если тебя там уже ничто не держит, то, чем за старое цепляться, лучше оттолкни его всеми силами. И чем сильнее, тем лучше. Правда, с лёгким сердцем сделать этого не получится.

Холо уже не плакала, только хлюпала носом. Лоуренс погладил её по волосам и улыбнулся ей настолько задорно, насколько смог:

— Я... То есть мы... Мы с тобой ведь торговцы. Нам любая прибыль хороша. Смеёмся, когда получаем прибыль, плачем, когда прогорим. А потом всё равно смеёмся.

Он не преминул выделить слово «мы». Холо с секунду смотрела на Лоуренса, опустила глаза и всхлипнула. Потом девушка кивнула и лишь затем подняла голову. Он вытер ей слёзы, услышал глубокий вздох, но глаза Холо вновь увлажнились, и она ожесточённо размазала солёную влагу по лицу. Ресницы девушки засверкали.

— Ох, полегчало.

Вытерев слёзы одной рукой, Холо смущённо усмехнулась и легонько ткнула Лоуренса кулачком в грудь:

— Впервые за сотни лет наговорилась с кем-то всласть. Чувства сдерживать разучилась напрочь. Так что да, я дважды перед тобой расплакалась, но не сдержала бы слёз перед кем угодно. Понимаешь, о чём я?

Лоуренс примирительно поднял руки и пожал плечами.

— О том, что не обольщайся.

— Гм.

Холо весело ткнула его ещё пару раз. Очарованный, Лоуренс не сдержался и со смехом проговорил:

— Я ведь взял тебя с собой, чтобы нажить побольше денег. И пока у торгового дома Милоне всё не разрешилось, мы в бегах. А с плачущей спутницей далеко не убежишь. Так что ты передо мной слёзы льёшь или кто другой, но я... — Лоуренс запнулся: печальный взгляд Холо сковал ему язык. — И не стыдно тебе? Пользоваться такими уловками низко.

— Разве? Самкам это позволено, — парировала она невозмутимо, так что Лоуренс не выдержал и щёлкнул её по лбу.

Окошечко распахнулось, Лоуренс увидел подбородок и губы возницы, изогнутые в ухмылке. Казалось, тот следил за их перепалкой и подгадал удобный момент:

— Мы на месте. Вы там обо всём договорились?

— Хоть заново начинай, — лихо ответил Лоуренс и, сдвигая доску на полу, краем уха услышал смех Холо за спиной.

— Всё же те, кто приносит удачу, на других не похожи.

— Вы про мои уши? — лукаво спросила Холо.

Возница смущённо рассмеялся, будто признавая, что его раскусили.

— Вас послушаешь — так снова хочется взяться за старое и поехать торговать по всему свету.

— Не советую, — отозвался Лоуренс.

Он уже сдвинул каменную плиту мостовой, глянул вниз, в тёмный лаз, поднялся обратно и помог Холо спуститься.

— Иначе попадётся вам девушка вроде неё...

— Так что ж, на козлах одному сидеть — места многовато. Я бы только обрадовался.

Лоуренс не сдержал усмешки, подумав, что у всех людей мысли, судя по всему, схожи. Правда, отвечать вознице не стал, просто спрыгнул вниз. В конце концов, вряд ли удалось бы сказать что-нибудь путное. А кроме того, его ждала Холо.

— Можно подумать, я вне себя от радости, что ты мне попался, — голос Холо гулко прозвучал в темноте, когда возница перебрался с козел в повозку и вернул плиту на место.

Через толщу камня слабо доносилось ржание лошади. Слушая его краем уха, Лоуренс ломал голову над достойным ответом, но решил, что, так или иначе, Холо оставит за собой последнее слово, и смирился.

— До чего же ты всё-таки бессовестная.

— Но, даже если так, в очаровании мне не откажешь, да?

Ни тени смущения. Что тут ей скажешь? Хотя на то и расчёт — заставить собеседника ломать голову над метким ответом.

Догадка Лоуренса привела его к самому неожиданному решению. Почему бы не привести Волчицу в замешательство, а потом посмеяться, что она приняла это всерьёз?

Он кашлянул, отвернулся от Холо, пряча глаза, и смущённо пробормотал:

— Ну... есть немного...

Разумеется, такого она от него не ожидала. Лоуренс кое-как сдержал ухмылку в темноте, — похоже, Холо совершенно растерялась, оправдав его ожидания. Оставалось завершить начатое и насладиться последним ударом. Он уже хотел обернуться, но не успел: в ладонь его скользнуло что-то тёплое. Оказалось, это рука Холо.

— Я так рада.

Порой девушки умеют столь искусно играть голосом, что люди слышат в нём и смущение, и кокетство. Разве по силам было Лоуренсу унять сердце, затрепетавшее при словах Холо? А маленькая ладошка чуть сжала его кисть, будто Волчица стеснялась сказанного.

Так что последний удар остался за Холо.

— А ты тоже, оказывается, умеешь очаровывать.

Он снова вскипел: его задели нотки удивления в её возгласе. Вскипел, разозлившись не на Холо, а на самого себя — за то, что дал ей повод для насмешки. Правда, хоть он и стыдился того, что не сбросил руку Холо, но всё же радовался, что та его не отпускала. Однако в мыслях прошептал: «Бессовестная».

В туннеле царила тишина — только эхо негромко откликалось на приглушённый смех Холо.

Действие 6

Холо резко остановилась, но вряд ли дело было в крысе, с писком прошмыгнувшей у самых ног.

Лоуренс повернулся к Волчице. Кромешная тьма не сбила его с толку: в конце концов, они шли, держась за руки.

— Ты чего?

— В воздухе гул, слышишь?

Лоуренс не знал, куда привела их дорога и что находилось над ними, но явственно ощущал в воздухе запах чистой воды. Он решил, что река, текущая рядом с городом, далеко отсюда, а рынок где-то поблизости. Поэтому перед его мысленным взором сразу предстала оживлённая картина: люди и повозки с лошадями, снующие туда-сюда. Неудивительно, что слышен гул.

— Звук идёт сверху?

— Да нет...

Он чувствовал, что Холо беспокойно оглядывается по сторонам. Проход, однако, был прямой, без развилок.