Иссэй Сагава – Дневник каннибала. История японского людоеда, который вместо срока получил славу (страница 3)

– Сюрреализм Мишеля Каду.

– Каду? – переспросил я несколько раз, сбитый с толку: имя показалось мне японским. Я заметил двух студентов – ту самую азиатскую девушку и француза – стоящих неподалеку. Казалось, они ее ждали. Я почувствовал себя лишним.

Снова заговорили о ее футболке. На этот раз я уже не так стеснялся взглянуть на ее грудь. Как и прежде, ее грудь красиво поднималась и опускалась при дыхании, и я даже почувствовал исходящее от нее легкое тепло. Когда я взглянул на ее лицо, она смотрела мимо меня, будто не замечая моего присутствия, или же просто скучая. В любом случае, она не улыбалась.

К тому моменту, как мы дошли до улицы напротив метро, я почувствовал себя неловко. Заговорили о том, чтобы зайти в кафе. Я пошел немного впереди и, поколебавшись, уже хотел было попрощаться, когда молодой человек сказал:

– Хочешь, присоединяйся к нам?

– Я не буду лишним? – спросил я.

– Нет-нет, – ответил он с усмешкой. – Там еще друзья будут.

Мы отправились в кафе через дорогу. За столиками сидели студенты с моей лекции, говорили о чем-то, плотно сгрудившись. Я испытал что-то вроде «Ух ты!» – они заняли целый угол террасы. Мы сели рядом с ними. Я выбрал место ближе к выходу. Она – самое дальнее. Рядом с ней – француз, рядом с ним – корейка, и только потом я. Как и ожидалось, я чувствовал себя не на своем месте, словно меня «одолжили» у кого-то другого. К нам присоединился еще один француз – студент, изучавший французскую литературу, – и я ощутил, что попал в совершенно незнакомую мне сферу. Это немного пугало, но было и волнительно – как будто передо мной открывался целый новый мир.

Солнце все еще стояло высоко. Крыша старого дома на противоположной стороне улицы ярко сверкала под голубым небом.

Она и француз заказали пиво. Корейка – вишневый ликер. Я же, почему-то, заказал какао. Снова почувствовал себя неуместно. Все остальные пили пиво или крепкие напитки.

Постепенно образовались две группы – те, кто пришел раньше, и наша, пришедшая позже. Мы обсуждали лекции, и когда дошла очередь до меня, я немного рассказал о факультете и своих занятиях.

– На соответствующей кафедре литературы в Сорбонне нет профессора, специализирующегося на японской литературе… – только начал я объяснять, как француз вдруг повернулся к девушке и сказал:

– Есть же один, не так ли?

В его голосе звучало презрение.

Хотя я и японец, я сознательно не пошел в Сорбонну именно потому, что там нет кафедры японского языка. Однако он, казалось, намекал, что меня туда просто не приняли из-за плохого знания французского.

Когда заговорила корейская девушка, я, не подумав, похвалил ее французский – по-моему, он был отличным. Особенно, когда она говорила с французом, ее речь казалась совершенно беглой. Но стоило мне это сказать, как они переглянулись и рассмеялись. Их реакция будто говорила: «Да как можно назвать это хорошим французским?!» – как будто я вовсе не разбираюсь в языке, или просто рассыпаюсь в бессмысленных комплиментах. Я почувствовал себя дураком.

– Ты француженка? – спросил я внезапно, пораженный ее свободной речью.

– Нидерландка, – ответила она. Ее голос был такой красивый, что я даже не смог сразу вспомнить, что значит слово «Нидерланды» по-японски.

Честно говоря, раньше я не особенно задумывался о Нидерландах и не питал к ним особого интереса. Знакомые мне голландцы, как бывший домовладелец, казались людьми, озабоченными исключительно деньгами. Я так и не понял, как он относился к Японии, но лицо у него было, как мятая беретка с картинки из английского учебника, а рука, пахнущая сыром, тянулась от коренастого тела и больно сжимала мою при рукопожатии… Этот образ окрашивал для меня все, что связано с Голландией – от Ван Гога до тюльпанов.

Но все это мгновенно исчезло, стоило этой стройной девушке с фарфорово-белой кожей сказать, откуда она. В один миг мое представление о Нидерландах рухнуло.

Когда принесли напитки, она отпила немного вишневого ликера из бокала кореянки. Затем они начали записывать друг другу адреса.

– Rue Bonaparte! – произнесла корейка с характерным акцентом. – Такое красивое, французское название улицы.

Хотя мне показалось, что все это не совсем уместно, я тоже попросил у нее адрес. Почему-то мне казалось неправильным знать, где кто-то живет, не имея на то веской причины.

Голландка вдруг вслух начала читать:

– Понедельник, вторник, среда…

Пока мы говорили, я все колебался, стоит ли давать ей свой адрес. Я достал из сумки напечатанный лист бумаги, и, стараясь, чтобы никто не заметил, под столом записал на нем свой адрес. Лист пролежал у меня на коленях до тех пор, пока не начал размокать от потной ладони. Наконец, немного стесняясь, я вытащил его из-под стола и передал корейке, что сидела рядом. Она, не глядя, убрала его в сумку, но своего адреса мне не дала.

Наверное, подумал я, ей просто не по себе от того, что кто-то может узнать, где она живет.

И вдруг я увидел, как голландка подняла с колен красную записную книжку и передала ее мне. Это была та самая, которую она передавала до этого кореянке. Книжка была небольшая, немного поношенная и с легким запахом ее рук.

– Напиши сюда свой адрес, – сказала она, поднеся палец к нужной странице.

На каждой странице были тонкие линии. Немного смущенный, я записал свой адрес. Я жил в доме под названием Villa Elrange. Когда я закончил, заметил, что забыл указать это название, и дописал его ниже. Это была самая привлекательная часть моего адреса.

Я вернул ей книжку. Она немного наклонила голову, мельком взглянула, слегка улыбнулась и убрала ее в сумку. Поддавшись импульсу, я достал из своей сумки листок бумаги и протянул его ей. Снова наклонив голову, она медленно начала писать. Когда она вернула мне листок, я увидел, что в одном из углов, округлым почерком, был написан ее адрес. Тогда я впервые узнал ее имя – Рене Хартевелт.

Под адресом было приписано:

Понедельник, вторник, среда с 8:00 до 13:00.

– Это что? – спросил я.

– Это дни и часы, когда можно звонить, – ответила она.

Что бы это значило? С кем она говорит в остальное время? Я представил, как она уютно раскинулась в своей комнате, часами болтает по телефону… Может, эти часы были отведены для всех прочих, кого она особо не жалует? С таким расписанием наши отношения вряд ли могли бы развиться. Но все равно я был рад, что она дала мне свой адрес. Это было как шаг навстречу.

– Давайте все сходим в кино или в театр, – сказала она, бросив взгляд на нас троих и слегка махнув пальцем.

После этого разговор перешел к фильмам, которые шли в кинотеатрах, и к «Вестсайдской истории».

– Я видел, – сказал я.

– Я тоже! Дважды! – воскликнула она со смехом.

Впервые речь зашла о чем-то, что мне по-настоящему интересно, и разговор стал более живым.

– А «Звуки музыки», этого же режиссера, ты смотрел?

– Да, смотрел.

– Я видел его десять раз! И так часто ставил пластинку, что она почти стерлась, – сказал я.

– Десять раз?! – в изумлении вскрикнула корейка.

А Рене просто улыбнулась – и почти ничего не ответила.

Один из студентов, сидевших с нами, поднялся, чтобы уйти, вскоре за ним последовал другой.

«Почему они уходят?» – подумал я. «Все же только начинается… Еще рано, погода хорошая… Что может быть настолько важным, что им нужно идти домой?..»

Вскоре после этого встали и ушли француз с корейкой. Я тоже подумал, что пора бы уйти, но почему-то не смог просто встать и пойти.

– Кто-нибудь хочет перекусить? – спросила девушка рядом с Рене, глядя на других парней.

– Я пойду, – ответила Рене сразу, будто уже заранее все решила.

– Я принесу тебе немного французского сыра, – засмеялся один из ребят.

Я чувствовал себя лишним, посмотрел в окно и подумал, что, возможно, стоило уйти раньше. Как всегда, я сидел ближе всех к выходу и мог бы легко выйти, если бы захотел…

Наконец, когда начало темнеть, все поднялись.

– Пойдем поужинаем, – сказали они. Я думал, в какой момент будет уместно попрощаться, и добавил свою часть счета к разбросанным на столе монетам. Один из студентов собрал их в ладонь и пошел к стойке оплачивать. Остальные последовали за ним.

Одна только Рене осталась за столом.

– Ты не идешь с нами? – спросила она.

Хотя именно этого я и ждал, я замешкался.

– Но… меня же не пригласили, – сказал я.

Ее лицо вдруг помрачнело, и она, не ответив, пошла вслед за остальными.

На ней были модные, свободные панталоны. Ее выступающие бедра натянули ткань, и посередине тянулась тонкая складка. Она вскоре отошла от остальных и подошла к стенду с открытками. Достала одну с видом Парижа и долго ее разглядывала.

Я пошел в ее сторону. Но прежде, чем я приблизился, она уже вернулась к остальным. Я вышел из кафе и почему-то решил подождать. Когда остальные вышли, я сделал вид, будто собираюсь спуститься в метро.

– Пошли с нами поесть, – сказал кто-то из группы.

Она что, попросила их это сказать? Я заметил вспышку света перед собой.

Стемнело, и городские огни зажигались, растворяясь в густой синеве неба. Нас было пятеро: трое парней и две девушки. Один из французов, улыбаясь, сказал: