Иссэй Сагава – Дневник каннибала. История японского людоеда, который вместо срока получил славу (страница 2)

Она села на скамейку. Я почувствовал себя слишком неловко, чтобы сесть рядом, и сел в самом краю скамьи. Наконец подошел поезд. Она встала и зашла в вагон, и я последовал за ней. Она села на откидное сиденье. Я подошел ближе, но остался стоять. Мы оба понимали, что происходит. Она точно видела меня на лекции. Но я все равно не мог заставить себя заговорить… Что вообще можно сказать? – думал я. Пока, наконец, не выдавил:

– У вас не подскажете, сколько времени?

Она показала мне запястье с часами. Было уже девять.

– Уже девять? – с удивлением сказал я.

– Именно, – ответила она с легким смешком, и в ее взгляде читалось, что я явно опаздываю.

Когда поезд остановился, я вышел на мгновение, но, поняв, что ошибся, поспешно заскочил обратно. На следующей остановке я вышел снова. Когда шел по станции, вдруг услышал, как кто-то подбежал сзади.

Это была она. И в одно мгновение исчезла, растворившись в темноте лестничного пролета. Когда я добрался до следующей платформы, чтобы пересесть, с удивлением обнаружил, что она стоит там. Я замер, пытаясь перевести дух. На этот раз разговор пошел легко. Я улыбнулся и подошел ближе. И увидел, что она тоже улыбается.

– Мне нужно быть в одном месте в 9:15…

– Вот это да. Почему не ушла с лекции пораньше?

– Но…

– Потому что сидела рядом с профессором? – засмеялась она.

– Ты, значит, изучаешь дадаизм? – спросил я.

– Да, – ответила она немного неуверенно. – Я исследую дуализм в произведениях… – (имя автора вылетело у меня из головы).

– Я тоже изучаю дадаизм с начала XX века, сравниваю с работами японских писателей.

На самом деле я никогда особо не интересовался японской литературой. Да и вообще, я никогда прежде не обсуждал западную литературу со студенткой из Европы. Я просто не знал, о чем говорить, когда дело касалось учебы.

Наконец подошел поезд, и на этот раз мы зашли в вагон вместе. Она быстро прошла через салон и села на боковое место у окна. Место рядом было свободно, но мысль о том, чтобы сидеть вплотную к ней, показалась мне слишком тревожной, и я нарочно сел напротив.

Сидя напротив, я украдкой на нее поглядывал. На ней был довольно просторный, чуть поношенный дождевик, кажется, вязаный вручную свитер и тонкий шарф-труба. В ее одежде не было ничего декоративного. Она прямо смотрела на меня с легким любопытством. В отличие от француженок, которые казались такими отстраненными, с ней казалось возможным сблизиться естественным образом.

– В Японии есть дадаистские писатели? – небрежно спросила она. В моей голове слова «дадаизм» и «Япония» никак не соединялись. Я начал гадать, какой она представляет себе Японию. Наверняка как очень, очень далекую островную страну где-то в Азии. Снова я почувствовал, что между нами такая же дистанция, как между ней и Японией.

– Есть, – только и сказал я. А потом добавил: – Но это было довольно давно, лет пятьдесят назад… – Я хотел сказать, что в Японии была похожая литературная волна полвека назад, но тут же подумал, что это было просто подражание Западу, даже не движение, и вдруг почувствовал себя ничтожным. Это было унаследованное чувство стыда за свою страну, та необоснованная неполноценность, которую японцы часто испытывают. А может, это было просто мое личное восприятие. Она же продолжала говорить так же спокойно.

– Ты часто ходишь на авангардные выставки? – спросила она.

– Эм… – замялся я. – Ну да… особенно на спектакли и все такое, – ответил я.

В воображении я уже видел нас в театре, сидящих рядом.

Когда я спросил, сколько у нее осталось занятий, она ответила:

– Два. Заканчиваю в мае.

Я понял это так, будто на следующей неделе она уже не придет, и это наш последний разговор.

– Я раньше сделал набросок твоего лица, – сказал я и хотел добавить, что волновался, вдруг своим взглядом доставил ей неудобство. Вместо этого я просто протянул ей блокнот с рисунком. Она слегка склонила голову, принимая его. Несколько секунд рассматривала рисунок, ничего не говоря.

– Он не очень… – пробормотал я в качестве оправдания. Она снова чуть склонила голову. Улыбнулась и вернула мне блокнот.

– Я часто рисую людей на лекциях, – сказал я. – Я даже нашего преподавателя, Бино, рисовал.

– Правда? – снова рассмеялась она.

Она вышла на пятой или шестой остановке.

– Пока, – сказала она с той же улыбкой, что осталась со мной с прошлого раза.

Я почувствовал, как край ее плаща коснулся моего плеча, когда она покидала вагон. Холодный ветер, ворвавшийся в дверь, как будто уносил с собой теплое воспоминание о ней. Меня окутало спокойствие и тепло. Нервозность исчезла, и я, расслабленный, уставился в окно на платформу.

Если это и правда был наш последний разговор, тогда почему, подумал я вдруг, я не пригласил ее на спектакль, когда она сама об этом заговорила? Но я не чувствовал сожаления. Наоборот – на моем лице появилась улыбка.

Весь день она была у меня на заднем плане сознания.

И вот, через неделю, я снова увидел ее на той же лекции. Я только что сел на крайний стул у прохода, как она вошла. Прошла мимо по тому же ряду и уже собиралась сесть у окна на противоположной стороне, когда поймала мой взгляд. Она улыбнулась тем же прекрасным, теплым выражением, с которым мы расстались неделю назад.

Позади нее сидел французский студент и корейская девушка, которая всегда была с ним. Эти две девушки заговорили. Слишком далеко, чтобы расслышать, но, похоже, речь шла о футболке, что была на ней. Белая, с короткими рукавами, с изображением азиатского домика и иероглифами на груди.

– Зачем ты это надела? – казалось, спрашивала она. – Ну, может, я немножко странная, – ответила другая, сделав рукой двусмысленный жест и вызвав у всех смех.

– Где ты ее купила? – спросила корейка.

– В Сен-Мишель.

Может быть, потому что я слишком явно смотрел, или потому что она сказала, что я из Японии, но корейская девушка повернулась ко мне и, указывая на грудь подруги, спросила:

– Ты можешь это прочитать?

Это был мой шанс подойти ближе, и я подошел. Но она даже не повернулась ко мне.

Я наклонился, чтобы прочитать надпись на ее груди. Прямо перед моим лицом оказались ее округлые груди, и я, не думая, отвел взгляд.

Я не смог прочесть иероглифы.

– Это китайские, – сказал я. – Я не могу их прочитать.

С некоторым колебанием я достал свой блокнот, который лежал раскрытым на столе, где я сидел. Но даже тогда мне не хватило смелости сесть рядом с ней.

Наконец началась лекция. Меня клонило в сон, и я дремал почти все занятие, все время ощущая рядом ее белую кожу. Когда я поднял глаза, то заметил по правую руку от себя еще одну симпатичную девушку. Типично француженка – утонченные черты лица и холодный нрав. Мы мельком познакомились неделей ранее, и она, казалось, уже знала обо мне все. От нее исходило странное, неприятное чувство – как будто она в то же время и знакома, и враждебна. У нее была смуглая кожа. Когда я сравнивал ее с той другой девушкой, она почему-то напоминала мне тофу. Эта мысль показалась мне забавной, я чуть не рассмеялся. И тогда я понял: хоть я почти ничего о ней не знаю, она меня невероятно завораживает.

Действительно ли я ощущал ее белую кожу все это время, или это было просто от дремоты? Вскоре лекция закончилась, и студенты начали выходить из аудитории. Но она осталась. Надеясь найти с ней точку соприкосновения, я спросил, не знает ли она хорошую книгу о сюрреализме.

– Эм, ну… – замялась она. – Мне сначала нужно поговорить с преподавателем по одному вопросу…

Преподаватель разговаривал с другим студентом.

В конце концов, она осталась в аудитории одна. Они с преподавателем перекинулись парой фраз у кафедры. Потом она вернулась на свое место и на клочке бумаги начала что-то писать – я предположил, что это был ее адрес. Мне показалось невежливым заглядывать через плечо, и я отошел в сторону. Она писала медленно, не торопясь. Наконец встала, отдала листок преподавателю, и они вместе подошли к окну.

Из коротких рукавов ее футболки виднелись молочно-белые руки. Я начал представлять себе, какой на ощупь должна быть ее гладкая кожа. И снова понял, как сильно она напоминала мне мою первую настоящую любовь. Мы жили в одном здании, и летом она часто приходила посидеть в моей комнате, оголяя свои молодые руки. Но она всегда была с одним и тем же парнем…

Как-то, когда мы были втроем, он, глядя на ее руки, полунасмешливо посмотрел с вопросом.

– Они вкусные, – засмеялась она. Она пожала плечами, густо покраснела и сказала мне:

– Хочешь попробовать?

– Да, хочу, – ответил я. Я никогда не забуду этот разговор.

– В таком случае, это на том же расстоянии, что и Ницца, – сказал голос преподавателя. Я поднял глаза и увидел, как он говорит с улыбкой, которую прежде никогда у него не замечал.

Впрочем, он также улыбался во время ее презентации на лекции. С менее привлекательными студентками он держался с явным пренебрежением. Его выражение лица будто говорило: «Ну и бардак!» Вскоре разговор закончился, и преподаватель ушел.

– Тогда на следующей неделе я дам тебе справку о посещении, – сказал он на прощание, мельком взглянув и на меня. Мне даже показалось, что его доброжелательность распространилась и на меня.

Мы остались вдвоем. Вдруг аудитория показалась пугающе пустой, и это вызвало во мне тревогу. Я уже хотел было подойти к ней, но она, не сказав ни слова, поднялась и направилась к выходу. Я сделал то же самое, и мы пошли по коридору вместе, затем спустились по лестнице. Мы все еще молчали, даже выйдя из здания. Я становился все более нервным. И вдруг, уже на улице, она сказала: