Иссэй Сагава – Дневник каннибала. История японского людоеда, который вместо срока получил славу (страница 5)

Пока она еще разговаривала с кем-то из компании, я быстро попрощался и ушел. Почему-то я не хотел, чтобы остальные видели, как я ухожу вместе с ней…

Когда я вышел на темную улицу, она догнала меня. Один на один с ней, я вдруг задался вопросом, какая она женщина и почему идет рядом со мной. В каком-то смысле она снова стала совершенно незнакомой, и у меня появилось странное желание хотя бы представиться. В компании мы общались свободно, но теперь, наедине, между нами возникло какое-то отчуждение. Я чувствовал, будто мы впервые смотрим друг на друга. Между нами, скорее всего взаимно, возникло ощущение осторожного прощупывания.

– Ночью на этих улицах может быть опасно, если идти одной, – сказал я, чтобы разрядить неловкое молчание, повисшее между нами. Она бросила на меня взгляд и улыбнулась отстраненно. Я снова начал говорить о французском языке – видимо, все еще не мог поверить, что она смогла так хорошо овладеть им всего за шесть месяцев. Она объяснила, что проводила много времени с английской подругой и в основном говорила по-английски, из-за чего ее французский почти не прогрессировал. Но потом все изменилось.

Рене начала рассказывать о своей квартире, как она расположена рядом с Латинским кварталом и выходит окнами на сад Люксембург, который впереди все еще представлялся лишь темным силуэтом.

– Это действительно идеально! – воскликнула она. Я никогда не забуду, как она произнесла слово «идеально». Я подумал, что ей действительно нравится жить в Париже, и внезапно вспомнил свои первые дни здесь, когда все казалось чужим и трудным.

– Это твой первый раз в Париже?

– Нет. Я уже была здесь с семьей.

– А, ну тогда хорошо, что ты уже знала город.

Для меня поездка в Париж была первым опытом заграницы, первой причиной завести загранпаспорт. То есть, это была моя первая поездка за рубеж. Для Рене «заграница» – это всего лишь несколько часов на поезде или машине. Мое понимание этого слова было совершенно другим.

– Я, наверное, поеду в Голландию этим летом.

– Амсрад? – переспросила она. – Амсрад?

В тот момент я впервые услышал об этом голландском городке, где жила ее семья.

Она говорила быстро, и я подумал, что она говорит «Амстердам». Я уже решил, что хочу навестить ее там. Но если она действительно сказала «Амстердам», то, как мне показалось, разговор стал нарочито общим, и шанс увидеть, где она живет, становился минимальным. Возможно, она что-то заподозрила и намеренно изменила тему.

– Ты знаешь музей Ван Гога? Я очень хочу туда, и еще в музей Рембрандта… – сказал я. Но она ничего не ответила, продолжая смотреть вперед, пока шла. Наконец мы вышли на площадь, и перед нами возник Пантеон – его огромный купол терялся в темном, теперь уже ясном, небе. С одной стороны стояли белые деревья, которые в темноте казались парящими. Также неподалеку виднелась какая-то наспех собранная сцена.

– Что это? – спросил я, сам того не осознавая.

– Это для инаугурации Миттерана… – ответила она, хотя я уже и сам догадался.

Я почувствовал прилив волнения и запрыгнул на сцену.

– Социалистический фестиваль? – рассмеялся я. Она тоже засмеялась, стоя у навеса сцены. Я обедал с этой девушкой, мы собирались вместе в кино, в японский ресторан, мы увидимся снова. Все это промелькнуло у меня в голове, и я почувствовал простую, искреннюю радость. С новым президентом общество стояло на пороге перемен, в воздухе витало возбуждение. Стоя на сцене, мне захотелось прыгнуть, но вместо этого я просто спрыгнул обратно на дорогу перед Пантеоном.

Она вдруг оказалась в лучах света, льющихся из витрин неподалеку. Ее освещенная фигура словно парила в темноте. Мы прошли мимо кафе, и один из мужчин внутри, увидев ее, присвистнул, а потом что-то крикнул. Она действительно выделялась, – подумал я.

– По ночам всякие люди бывают, – сказал я ей. Она рассмеялась и пошла дальше с каким-то безразличием. Казалось, она даже не осознает, что привлекает мужчин.

– Мой брат был в Японии, – вдруг сказала она.

– Правда? – какое-то время я молчал, а потом спросил: – И что он сказал?

Я уже не помню точно, что она ответила – что-то про красивые кимоно, про то, что он привез ей одно… Я попытался представить себе, как она выглядела бы в кимоно.

Наконец мы добрались до театра Одеон. За стеклом, теперь уже неосвещенным, белели афиши предстоящих спектаклей.

– Ты смотрела здесь какие-нибудь пьесы? – спросил я, но она толком не ответила. Внезапно остановившись, она сказала:

– Метро чуть дальше, но, по-моему, поезда уже не ходят. Я живу рядом, так что пока.

Меня удивила ее внезапная отстраненность, и я спросил:

– Здесь безопасно?

– Конечно, – ответила она, одарив меня улыбкой.

– Но ты дашь знать насчет похода в кино? – спросил я.

– Ах, – сказала она, словно только что вспомнив что-то, – мне все равно надо будет позвонить Ким (той корейской девушке), так что, что бы я ни решила, просто спроси у нее на следующей лекции, ладно? Я не приду…

Она сказала, что собирается на неделю в Нидерланды, чтобы навестить подругу.

– До скорого, – сказали мы одновременно, махнув друг другу на прощание.

Не оглядываясь, я направился к метро, оставив Одеон позади. У станции стояла длинная очередь такси. Я помахал в сторону машины посередине, и водитель, похоже, в очень хорошем настроении, крикнул:

– Прыгай!

– С Миттераном никто не хочет застрять в такси! – воскликнул он, и, словно смакуя момент, добавил: – Будут перемены!

Его воодушевление передалось и мне, усиливая мое собственное – ведь я только что расстался с Рене. Людей было так много, что трудно было поверить, что это – глубокая ночь. Я даже услышал, как мое сердце будто шепчет: «Будут перемены, будут перемены». Мы с водителем проговорили всю дорогу до моей квартиры.

Глава третья

На следующий день я начал размышлять о поиске японского ресторана, но тут мне пришла в голову мысль – а может, будет лучше поужинать у меня дома? Конечно, я хотел пригласить Рене к себе. Но еще я подумал, что это будет веселее, чем в каком-нибудь душном ресторане. Я решил приготовить сукияки. Я делал его однажды, лет десять назад, когда снимал комнату в Японии. Правда, большую часть рецепта я уже подзабыл, поэтому мне пришлось несколько раз звонить знакомому, чтобы уточнить, как именно его готовить.

На следующей неделе я рассказал об этом остальным на занятиях. Рене в тот день не было. По привычке я зашел в университетскую столовую, чтобы немного отдохнуть. Там я увидел французского парня и корейскую девушку, они стояли и о чем-то разговаривали.

Я улыбнулся и уже собирался подойти, но они были погружены в разговор и, казалось, не заметили меня. Вскоре они рассмеялись над чем-то. Они посмотрели в мою сторону, как будто заметили меня, но ничего не сказали, продолжая вести себя, как прежде.

– Вы получили звонок… от той голландской девушки? – спросил я. Они посмотрели на меня сверху вниз, но все равно продолжали смеяться.

Я уже хотел повторить вопрос, когда корейская девушка вдруг сказала:

– Что?

Ее лицо потемнело, она нахмурилась.

– Да… да, она звонила, – сказала она и хихикнула, как будто вспомнила что-то забавное. Французский парень обернулся и теперь облокотился на стену. Они снова засмеялись вместе. Пока я пытался понять, что тут такого смешного, мне вдруг стало ясно: они, похоже, смеются над тем, с какой серьезностью я воспринял предложение Рене.

– Ну и? – неловко спросил я. – Она что-то говорила?

– Ну и что? – ответила она, наконец подавив смех. – Она звонила мне в выходные. Говорила про то, о чем вы с ней говорили – она предложила тебе сходить на спектакль Ионеско…

– Спектакль? – переспросил я про себя. – Не кино? Не «Вестсайдская история»?

Но по их виду было ясно, что это их совершенно не касается, и я перестал задавать вопросы. Испытывая сильное чувство неловкости, я вернулся в аудиторию.

На занятии мы все еще изучали Антуана Галлана. Без особой причины я сел на то же место, где на прошлой неделе сидела Рене. Некоторое время я смотрел в окно, а потом достал из сумки лист бумаги и начал рисовать на нем схему с указанием дороги к моей квартире.

Я хотел отдать ее остальным. Но тут меня вдруг посетила мысль: а будет ли эта схема вообще полезной?.. Без всякой причины на меня нахлынула печаль. К тому моменту, как я закончил рисовать, в аудитории уже начали собираться студенты. Я ждал появления остальных, но ни один из троих так и не пришел. Что же случилось, – подумал я. Но лекция уже началась, и я переключил внимание на преподавателя.

Это была моя последняя лекция. Я начал рисовать лицо преподавателя, но это было совсем не то же самое, что рисовать Рене. С течением времени я начал клевать носом. Случайно я обернулся – и увидел французскую девушку, сидевшую позади. Мне тут же стало легче; я даже начал слушать лектора. Я снова достал схему и посмотрел на нее.

Когда занятие закончилось, я подождал, пока часть студентов выйдет, а потом подошел к французской девушке и поздоровался с ней, стараясь быть непринужденным. Я волновался, не обидел ли ее тем, что в тот вечер ушел так быстро. Однако она улыбнулась и поздоровалась в ответ.

– Я искал японский ресторан, но все они такие дорогие. Если ты не против, как насчет того, чтобы поужинать у меня? Я сам приготовлю, – сказал я.