Исмаил Шомурадов – День тревоги (страница 3)

– Мне можно, я уже почти гражданский, – похвастался сержант. – Ерёмин сказал: завтра отпустят. Плевать я хотел на эту службу… Ладно, пошли.

Лейтенант был статным парнем: среднего роста, широкоплечий, с погончиками, под которые что-то подложено для солидности; ремень туго стягивал талию, отчего он казался ещё более крепким. Держался он всегда с гордо поднятой головой, слегка выставив подбородок вперёд – и длинная шея сразу бросалась в глаза. Волосы подстрижены коротко и ровно, затылок выбрит дочиста. Высокие сапоги подчёркивали стройность ног. «Уже успел обзавестись такими», – с завистью подумал сержант, разглядывая свежий, блестящий хром. Вот бы так войти в деревню – с треском каблуков! Люди ахнули бы. А уж как блестят голенища… Вот щегол, чёрт бы его побрал!

У сержанта даже досада взыграла: у самого таких сапог нет. В этот миг ему захотелось пнуть лейтенанта. «С одного удара уложу?» – мелькнула мысль. Ведь занимался спортом, значит, если врезать как следует под ухо – точно свалится. В последнее время, с тех пор как он в армии, его всё чаще тянуло бить, толкать любого, кто окажется рядом. Откуда это взялось? Может, болезнь какая? Мысль пугала. Пока он на службе – любые выходки сходят с рук: то простят, то даже поощрят. Но дома, в деревне, так не выйдет. Там и пинка не простят, не то, что удара. Там другой народ – гордый. Смерть примут, но обиды не стерпят. А если силы не хватит – сразу в милицию побегут. А это уж совсем не по-мужски…

– Пошли, – сказал сержант Бабаев, закидывая автомат на плечо. – Может, и сумку захватить?

– Конечно, – лейтенант Шуйко распахнул тяжёлую двустворчатую дверь казармы и небрежно добавил: – Не на дедовскую свадьбу идёшь. Вдруг куда пошлют, будешь ходить то кланяться, то ноги подставлять.

– Дневальный! – рявкнул сержант Бабаев в сторону умывальни.

– Чего орёшь? – остановился на пороге лейтенант и оглянулся. –Оглохнуть можно.

– Это тоже политика, товарищ лейтенант, – ухмыльнулся сержант.

В его усмешке таился скрытый смысл: «Жаль, мать твоя тебя чуть раньше родила. Попался бы ты мне солдатом». Но лейтенант, конечно, этого не уловил. И не мог уловить: четыре года учился курсантам, а настоящего солдатского хлеба не попробовал.

– Слушаюсь! – донёсся голос из умывальни, смешавшись с журчанием воды. Затем дверь распахнулась, и показалось рыжеватое лицо того самого солдата. – Вызывали, товарищ сержант?

– Бегом! На последней койке лежит моя вещмешок, принеси. Потом заправь мою кровать как следует, чтобы постель была ровная, – говорил сержант, больше для того, чтобы досадить лейтенанту. – Проверю: если края одеяла не будут чётко загнуты, не обижайся – кишки выдерну, на голову чалмой намотаю!

– Есть! – отозвался солдат, но с надеждой посмотрел на лейтенанта: вдруг тот осадит сержанта за такие выходки? Но Шуйко молча шёл вниз по лестнице, делая вид, будто ничего не слышал. Он понимал, что такое обращение неуместно, но что мог сказать дембелю? Даже если вмешаешься – вечером солдат всё равно получит свои тумаки. Значит, лучше промолчать, так для него же спокойнее.

«В армии порядка не будет», – думал лейтенант, считая ступени.

В памяти всплыли годы учёбы на первых курсах. Ни преподаватели, ни командиры никогда не вставали на их защиту: как бы старшекурсники их ни мучили, ни дразнили, ни издевались – никто не говорил: «Хватит, они ведь тоже люди».

«И что? – усмехнулся он самому себе. – Так было и у нас. Тогда я злость глотал, нервы срывал… А жизнь ведь и вправду джунгли: каждый за себя. И всё равно придёт день, когда тебя заставят бороться. Кто не сможет – тот пропадёт».

Сержант нагнал его.

– С солдатами так грубо обращаться нельзя, – сказал лейтенант, стараясь не смотреть на него и делая вид, будто задумывается о чём-то далёком. – В конце концов, они тоже люди. Такие же, как мы. У них есть честь, достоинство, самолюбие.

– Товарищ лейтенант, думаете, я этого не понимаю? – сержанту не понравился тон нравоучения. – Прекрасно понимаю. Я всеми силами стараюсь никого из этих гадов не обижать. Но знаете что? Здесь один закон: если ты сам их не прижмёшь, они прижмут тебя. Если я два дня подряд буду с ними по-доброму – они на голову сядут. На третий день ваш батальон превратится в колхоз. Я давно понял: худшее в армии – это самостоятельное мышление. Солдат не должен думать, он должен выполнять приказы. За него думают другие. Разве вы в этом сомневаетесь?

– Я это понимаю, – ответил лейтенант, мельком подумав: «Вот ведь, психологии не изучал, а рассуждает толково». – Но всё же… Они люди. Задевать честь не стоит. Человек есть человек. И когда-нибудь они все вместе могут взорваться.

– А я, товарищ Шуйко, только и мечтаю, чтобы у этих гадов хоть капля гордости появилась, тогда бы я их зауважал, – буркнул Бабаев, громыхнув своими котелками и удобнее устроив на плече вещмешок. – Но стоит пошутить с угрозой – они дрожат. Ну как тут уважать? Злюсь, ругаю, пинаю – пусть людьми становятся! На войне таких точно пришлось бы расстреливать.

Мысли сержанта ошарашили лейтенанта. Он не нашёлся, что ответить, и, махнув головой «пошли быстрее», снял фуражку и побежал.

Сержанту с автоматом на одном плече и вещмешком на другом было неудобно бежать, но оставаться позади он не мог себе позволить. Потому, гремев своим грузом, он тяжело припустил следом.

Они мчались по бетонной дорожке, обнесённой в несколько рядов колючей проволокой. Наряды усилены, солдаты вооружены сверх обычного, в касках, служебные собаки, почуяв неладное, не переставая лают.

И вот она, злополучная пост: одна створка ворот распахнута и перекошена, другая валяется метрах в двух, смятая, словно игрушечная. Серо-синяя краска облупилась от жары и мороза. Видно: ворота построены прочно. Но против удара тепловоза не устоишь.

Проходя по коридору, справа от него – пристройка, где выгружают грузы; через неё, на расстоянии десяти–пятнадцати шагов, тянется амбар, обращённый к зданию тюрьмы.

Амбара выстроено длинным и высоким, стены его крепки (в тюрьме все стены возводят надежно). Посреди него – большие ворота, по обеим сторонам от них – двустворчатые двери. Что там хранится, сержант толком не знал – не любопытствовал. По словам солдат, там лежат изделия, изготовленные заключёнными; по другим слухам – продовольствие. Но он точно знал, что основные запасы продовольствия для солдат и зеков – картофель и разные зерновые – хранятся в другом амбаре, похожем на подвал, по ту сторону.

Стены амбара не украшены, как у тюрьмы, а покосились и поблёкли – он был окрашен в сероватый цвет; рядом с ним много людей в военной форме. Вообще здесь можно было видеть только заключённых в выцветшей тёмной одежде и солдат – больше никого.

В этом месте, где царит дефицит красок, людям в разноцветной одежде ходить казалось странным; солдаты уже давно забыли, что когда-то и сами носили такую одежду. Сержант, глядя на группу военных, подумал о таком: дай бог, в ближайшие дни и сам снова наденет гражданское – и сердце его томилось от желания.

Сержант Бабаев даже не взглянул на лейтенанта, поставил вещмешок на железнодорожную рельсу и сел сверху. Судя по толпе людей и их суетливым перебежкам, здесь, пожалуй, находился и сам командир батальона – подполковник Никонов.

Лейтенант Шуйко переводил растерянный взгляд то на сержанта, то на группу, не зная, что сказать.

– Давай пакет, – наконец сказал он, вспомнив, ради чего они сюда пришли.

Сержант расстегнул пуговицу на груди, вынул коричневый конверт с надписью «Побег», только что спрятанный туда, и вложил его в протянутые руки лейтенанта. Тот поправил автомат на плече и отошёл. «Всё равно автомат – дело молодецкое, – подумал сержант, чтобы отвлечься. – Если уж домой не уйду, попрошу на стрельбах, да и всажу из магазина целую обойму…»

Бабаев застегнул пуговицы и, сняв пилотку, которой вытер пот со лба. Его одежда, особенно пилотка, почти выцвела. Так и было задумано: он нарочно велел стирать с хлоркой. Во-первых, красиво смотрится, а во-вторых – говорит о том, что служба уже близится к концу. Неловко, когда «старики» ходят в форме тёмно-зелёного, почти детского оттенка.

– Сержант, – раздался голос.

Он так погрузился в мысли, что совсем забыл, где и как сидит. Поднялся, привычно хлопнул по плечу автомат, лежавший на коленях, перекинул вещмешок с рельсы на левое плечо и направился в сторону, откуда доносился голос.

Это был командир роты капитан Кравцов.

Капитан за собой особенно не следил: мундир чаще всего был не глажен, колени брюк топорщились и торчали шариками, а коричневые туфли заметно развалились в стороны.

Встречая его, сержант всякий раз невольно смотрел на жидкие волосы, зажатые под фуражкой: бедная голова, наверняка там душно и жарко. Особенно раздражало, что командир всегда носил одно и то же головное убор, сальной край которого блестел, натянув его до самых ушей. При виде этого у сержанта зубы скрежетали: так и хотелось врезать по макушке, да он сдерживался – ещё не совсем с ума сошёл.

Хотя Кравцову было всего чуть за сорок, солдатам он казался стариком. Отчасти потому, что не следил за собой, отчасти потому, что в армии служила в основном молодёжь, и потому любой мужчина среднего возраста выглядел здесь дряхлым старцем.