Исмаил Шомурадов – День тревоги (страница 4)

Он был по природе мягким, открытым человеком. Но с таким характером трудно завоевать авторитет в армии – вот и ходил он капитаном, перевалив за сорок, хотя обычно к тридцати годам становятся майорами. К счастью для него, он редко общался с солдатами, и именно это спасало его репутацию командира роты; иначе давно бы списали в тряпку.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – сержант быстрыми шагами подошёл к Кравцову, взглянул на его засаленную фуражку, натянутую до ушей, и вновь сжал зубы.

– Сейчас с Шуйко возвращаетесь в казарму, – сказал капитан, приподняв указательным пальцем фуражку. – Там вас ждут солдаты Трубиш и Нусупбеков. У дежурного возьмёте патроны, каждому по шестьдесят, смотри, за это отвечаешь головой. У него же ключ от комнаты старшины – там получите суточный паёк, каждому по одной коробке, понял? В общем, с этой минуты ты и ещё двое солдат находитесь в распоряжении лейтенанта Шуйко. Это приказ комбата. Что делать и куда идти, он объяснит сам. Только смотри, никаких глупостей – думай о том, что скоро домой.

Взгляд сержанта уже был прикован к чему-то дальше – посреди разгрузочной площадки, возле ГАЗ-66 с откинутым задним бортом, рядом с кучей угля. Сначала ему показалось, что это сваленные в кучу старые солдатские вещи, но, приглядевшись, он понял: перед ним человеческое тело. То самое тело солдата, о котором только что говорили, – зарезанного заключёнными.

Голова лежала в таком неестественном положении, что сержант поначалу не понял, что это вообще человек.

Заключённые перерезали ему горло, и голова словно откинулась набок.

«Неужели так глубоко перерезали, что она уже не держится?» – мелькнуло у сержанта Бабаева. Позвонок же есть, они не могли и его перерубить…

Всё вокруг было залито кровью. Видно, солдат в предсмертной агонии бился – рукава его гимнастёрки были пропитаны кровью, а рядом с запылёнными сапогами рассыпались камешки, отбитые от холодного бетона. Сердце сержанта похолодело.

Капитан Кравцов, заметив, что тот побледнел и застыл, не в силах оторвать взгляда от тела, язвительно бросил:

– Сколько раз я вам повторял: на посту быть бдительным, опасаться заключённых! Нет, этим умникам и без того всё ясно, вот и результат, теперь без головы сидим. – В его мыслях уже мелькнула неизбежная волокита. – Будут три месяца таскать по дивизии, словно я всё это нарочно устроил… Ладно, выполняй приказ!

Ноги сержанта окаменели, он и забыл, что завтра должен был получить демобилизацию. Сколько бы ни пытался, оторвать взгляд от распростёртого тела не мог. Узнал погибшего, но память упорно не хотела выдавать подробностей: кто он, какой был человек. И почему-то именно это интересовало больше всего. Зачем? Сержант сам не знал. Может, чтобы, вспомнив, пожалеть его ещё сильнее.

Это бил солдат Иванов. Сержант узнал его по волосам – жёлтые, как спелая рожь. Голова вытянутая, будто дыня, парень из Чебоксар. Простой, скромный. Из тех, кто всему верит на слово.

«Почему же такие простые чаще всего и погибают?» – пронеслось в голове сержанта. Он видел всего два случая, и оба подтверждали это. Но понимал, что это не истина, не закономерность – просто опыта у него не хватало.

Для него реальностью было лишь то, что видел перед собой. Хотя где-то там, за колючей проволокой, существовала жизнь, он давно перестал об этом думать. Лишь смутно помнил, что когда-то была и гражданская жизнь, но представить её уже не мог. Казалось, восемнадцать лет до армии – всего лишь сон. Слишком велика оказалась пропасть между тем и этим миром, и человеку приходилось выбирать лишь один. От второго, хочешь или нет, нужно было отказаться. Особенно после первых шести месяцев сержантской школы, когда воспоминания о гражданской жизни стали казаться недосягаемой мечтой, миражом.

Ему кто-то толкнул в плечо. Вздрогнув, он обернулся – взгляд его упал на лейтенанта Шуйко: тот стоял с каким-то равнодушием и невозмутимостью, излучавшими спокойствие и принудительно улыбнулся. Сержанту показалось это неуместным – и подумал, что, может, лейтенант улыбается, чтобы скрыть дрожь внутри.

– Пойдём? – кивнул Шуйко в сторону казармы. – Времени в обрез. Мне ещё надо зайти в спальню и взять тёплую одежду.

Как и многие офицеры, прапорщики и прочие, лейтенант жил в казармах, в спальных помещениях, примыкающих к кухне. Многие из них жили здесь с семьями, а лейтенант всё ещё был холостой.

Сержант уставился на труп; хоть ноги и повелевали ему уйти, хоть он не желал больше смотреть на эту ужасную картину, взгляд его был прикован. Нет – внутри у человека есть то, что обращается против самого себя. Это «что-то» заставляет делать нелюбимые поступки. Нельзя было поддаться этому «чему-то». Но уходить он не мог.

– Давай быстрее, – ущипнув его за рукав, сказал лейтенант. – Ты хоть понимаешь, куда нам ещё идти?

Слова будто в уши не попадали. Он, стараясь выглядеть смелее, твердил себе: «Не от страха я, нет, это не страх – это уважение к человеку, сострадание».

В это время двое сержантов – с красными полосками на погонах, признак их контрактной службы, подошли: один схватил труп за плечи, другой – за ноги, и, как шло по команде, начали подтаскивать тело к борту машины. Голова погибшего болталась, мешокоподобно свисая, и кров капал на песок и угольной пыль.

Сержанты сосчитали до трёх и бросили труп на борт. Тот, кто держал за плечо, отполз назад, чтобы избежать брызг крови, при этом левая рука покойного выскочила из гимнастёрки, и при переносе голова, болтая и свесившись, ударилась о железный бортик. Тот, кто держал ноги, силой оттолкнул, и тело скользнуло далеко внутрь борта – голова и правая рука застряли свисающими вниз.

Контрактник растерялся: он ходил кругами вокруг трупа, хотел поднять голову руками – но от вида крови и широко раскрытых глаз он то ли в ужасе отвергал это, то ли испытывал отвращение; а бросить – не решался: все смотрели. Он остался в смятении.

– Какая беспардонность? – с горечью проговорил Бабаев, глядя на мёртвое тело.

– Брось, – безразлично отмахнулся Шуйко. – Ему уже боль не страшна… Да и везёт не всем, братец. Спешим!

Они молча пошли.

– Что, собственно, произошло? – спросил Бабаев, когда отошли немного прочь от места бедствия.

– Привезли уголь, – объяснил лейтенант, указывая рукой в сторону двора. – Для разгрузки привели четырёх заключённых. Не знаю как, но они зарезали солдата, другого по башке ударили, вывезли надзирателя, не знаю, куда и убежали на паровозе. Второго парня отвезли в медчасть; и надзирателя теперь нет ни живого, ни мёртвого. Может, и увели с собой в заложники. Что там произошло – бог его знает. Связались с дивизией, доложили; собираются послать вертолёт, найти паровоз, спецподразделение уже выдвинули. Вряд ли далеко уедут.

– Да это же чистое безумие, – возмутился Бабаев. – Убить трёх человек днём, не выстрелив ни разу, и в конце ускакать на поезде…

Оба устало шли: шаги их замедлились, часто слышалось, как они тяжело дышат. Бабаев подтянул к плечу автомат и поднял вещмешок повыше, поближе к шее – если стоять на месте, он жмёт и натирает.

– Так что же нам предстоит?

– Да чрезвычайно просто, – сказал лейтенант, глубоко вдохнув. – Пешая вылазка через лес, проверить старую избушку по пути и завтра съездить в один хутор где-то в сотне километров отсюда. Там нас подберут на машине и вернут обратно.

– Мы по железной дороге пойдём? – спросил сержант, и вдруг вспомнил слова Ерёмина. – Я ведь завтра домой уезжаю?

– Нет, в другую сторону. Там, говорят, ещё труднее найти дорогу одному. – в середине фразы лейтенант перехватил автомат на другое плечо, словно не заметив второй вопрос сержанта. – Я же сказал: нам поручено проверить одну избушку. Наверное, кто-то решил, что это пустяк, потому и отправляют нас. Если бы всё было серьёзно, прислали бы вертолёт. К тому же эта избушка стоит в стороне от железки градусов на девяносто.

– Я же – гражданский человек, – повторил Бабаев. – Я дембель. Мне некогда валяться по лесам с вами.

– Один день никого не погубит, – ответил лейтенант. – Пока зэков не поймают, никто тебе не отпустит. Лучше уж обойдёшься одним кругом: потом такой возможности будет, не будет, бог знает.

Эти слова пробудили в Бабаеве интерес, он понял: если останется один в казарме, будет скучно. Лучше – занять себя делом, чтобы время шло быстрее:

– Ладно, поеду. Если уже так, пусть будет один день в службе этой прогнившей страны… Но вы раньше там бывали? Мы не заблудимся, чтобы кости наши не сгнили в лесу?

– Нет! Карту дали, есть компас… найдём, – успокоил его Шуйко. Опять замолчал, затем начал откровенничать. – Знаешь, всё тут странно, ходить по безлюдному лесу никому не нужно. Кто-то, когда придумывал операцию «Побег», учёл и этот маршрут, включив его как мелкую деталь плана. А эти начальники, глядя на те старые распоряжения, которые составили лет десять-пятнадцать назад, дрожат и думают, что надо выполнять все пункты. Но те распоряжения вовсе не предусматривали, что зэки уедут на поезде. Ты понимаешь, где железнодорожный путь и в каком направлении нам нужно идти?

– Вы уже сказали, – отрезал Бабаев, несколько раздражённый его усердием. – Машина точно будет ждать нас в той деревеньке, или мы как приедем, так и обратно вернёмся? Сто километров, это не путь от кухни до казармы.