Исмаил Шомурадов – День тревоги (страница 2)

Когда они спускали тело, Бабаев впервые увидел, каким бывает ранение: входное отверстие едва заметно, из него струйкой сочится кровь; а на выходе – зияющая рана, будто из неё вырвалось горсть чего-то. Это оставило в душе ледяное ощущение.

Потом заключённые схватили одного парня и изуродовали его. Он был простым, скромным, немного трусливым, никогда не обижал никого – таких в армии часто ломают. Его били и издевались; Бабаев позже с горечью вспоминал, как тот раз за разом попадал под удары, и всегда испытывал жалость к нему.

Пробегая по асфальту, сержант сам удивлялся, почему эти картины всплывают в памяти; вспомнив затем слух о том, что на той стороне убили двух бойцов у железнодорожных ворот, он понял, почему всё это крутится у него в голове.

Бегать трудно. Вечерний, немного влажный и тёплый воздух вроде бы не давал утомиться, но на плече болтался автомат, на спине – вещмешок, который при каждом движении съезжал и норовил уткнуться в пояс или под мышку.

Бабаев шёл быстро, затем – остановился и закинул автомат поперёк груди. Две лямки вещмешка он накинул себе на плечи, пилотку затолкал за голенище сапога, подтянул ремень, вынул нож, перебросил подсумок с магазинами под вещмешок и снова побежал. По пути он мельком обменивался взглядами с знакомыми солдатами – никто не разговаривал. В такие минуты бойцы почему-то замирают внутри себя.

В батальонном штабе наряда и след простыл. «Значит, людей не хватило – отправили на более важный пост или за оружием послали», – подумал сержант, толкнув дверь деревянного штаба и, проходя мимо дежурки, заметив, что там пусто. Обычно тут сидит один человек без оружия. Место почётное, особенно зимой: не то что мерзнуть на ветру в вышке, а в тепле дверь изнутри запереть да задремать.

Начальник штаба, майор Ерёмин, в это время на ком-то срывался по телефону. Сержант не стал ждать, шагнул внутрь и громко доложил:

– Сержант Бабаев прибыл в ваше распоряжение!

Ерёмин на миг забыл, кого обкладывал бранью, потом спохватился и быстро закончил:

– Давай, быстро, жду! Ты у меня за это головой ответишь, понял? Я спрашиваю: понял, дубина? Глухой, что ли? Вот выберемся из этой заварухи – я тебе устрою! Чтобы пожалел, что на свет родился, и сто раз проклял тот день, когда в армию пошёл. Паршивец…

Он с яростью швырнул трубку, но та не легла как следует, съехала на край и, потянув за собой витой провод, глухо упала на красный ковёр. Поднял, сунул на место уже с меньшей спесью и, повернувшись к сержанту, осыпал его вопросами:

– Ты чего сюда заявился? Кто послал? – И не дав ответить, заговорил дальше: – В моё распоряжение? Ты в своём уме? Других, значит, нет, кроме тебя? Смотри-ка, разряжен как, ни в какие уставы не вписывается. Где головной убор?.. Кто ты, говоришь, Бабаев?! Сержант, который завтра домой уходит? У тебя уже и направление на дембель выписано!

Бабаев глазами указал на пилотку, торчащего в голенище сапога и молчал. Слова майора, хоть и с жёлчью, согревали его изнутри – но виду не подал, стоял холоден. Это ещё сильнее раззадорило Ерёмина. С какой-то злостью он вдруг свернул на другую тему:

– Страна эта – пропади она пропадом, вместе с солдатнёй своей! Носы толком вытереть не умеют, а туда же – с зэками разговоры затевают! Отрубить башку – вот и весь разговор. Быстро бы поумнели…

Сержант понял, что эти слова обращены вовсе не к нему. Видно было: майора задело случившееся, сверху досталось – и теперь его гложет не чужая смерть, а собственные тревоги. Бабаев уловил это по интонации. Кто бы ни был погибший, сержанту стало горько. Он был не из мягкосердечных, напротив, жёсткий, нелюдимый. Но сейчас не мог принять того, что гибель мальчишки нужна лишь затем, чтобы кто-то рвал и метал по кабинетам. По его убеждению, человек должен уходить так, чтобы о нём болели, чтобы горевали. А тут, на чужбине, твоя смерть – лишь чужая обуза.

Он молчал, стоял неподвижно. Что мог сделать? В душе, конечно, был соблазн схватить этого жилистого, костлявого, вечно недовольного офицера – и врезать так, чтобы в стену впечатался. Но не время. С рядовым бы уже давно было иначе: зубы на пол, и катись.

– Ну, раз пришёл – ладно, – майор посмотрел на налившееся кровью лицо сержанта и, заметив в его взгляде суровую решимость, слегка сбавил тон. – Ты из второй роты? Я же просил им отправить кого-нибудь из офицеров, прапорщика хотя бы. А эти – кого попало! Ладно, бери вот это – и жди в казарме, за тобой придут.

Он открыл ящик стола, достал пакет коричневого цвета и протянул её Бабаеву:

– Бегом!

Когда сержант вернулся в казарму, там стояла тишина – словно водой окатили. Лишь на самой крайней койке, не раздеваясь, прямо в одежде и сапогах, раскинувшись на спине, храпел дневальный роты, нарушая покой солдатского дома. Тумбочка дневального пустовала.

– Дневальный! – рявкнул сержант Бабаев, привычно воспринимая всякое нарушение дисциплины как личное оскорбление. – На выход!

Из дверей умывальни показался солдат: в одной руке швабра, брюки закатаны, за спиной автомат. Это был парень из Алтая, прибывший в часть всего полгода назад.

– Слушаюсь, товарищ сержант, – в его глазах мелькнул испуг. Все прекрасно знали вспыльчивый нрав сержанта Бабаева: он мог избить ни за что, был жесток и безжалостен.

– Почему пост оставил?

– Туалет убирал… Наряд сдавал, – виновато промямлил солдат.

– Какое к чёрту уборка? Люди мрут, а вы со своими глупостями! Ты ведь знаешь, что я занимался таэквондо? А? Подойди, покажу один приём, – сержант хотел сорвать на нём злость, нахватавшуюся у майора Ерёмина.

– Не надо, товарищ сержант, – солдат задрожал и застыл у дверей. – Этот приём я и так отлично знаю.

В другое время Бабаев непременно бы отвесил ему пинок, но сейчас почему-то расхотелось. Он махнул рукой:

– Если кто меня спросит, разбудишь. – И, идя к койкам, не удержался, чтобы не похвастаться. – Завтра домой уезжаю, вешайся, солдат!

Солдат только облегчённо вздохнул: так легко отделаться от этого странного сержанта – редкая удача.

Сон, однажды нарушенный, возвращается трудно. Сержант лежал на спине, глядя в потолок, задумчивый. Сумку он бросил рядом с койкой, автомат положил под руку. Сапоги не снял, даже ремень, туго стягивавший талию, не расстегнул. События дня, весь лагерный переполох не давали покоя. Он не был трусом, но быстро поддавался унынию – и оттого был вспыльчив. Стоило испортиться настроению – ему сразу хотелось с кем-то сцепиться, выместить злость, и тогда в глазах у него темнело. Он знал: раньше таким не был, а когда это началось – вспомнить не мог. После смерти отца, наверное?

Тогда ему только исполнилось десять. Утром проснувшись, он увидел в доме плачущих родных. Сказали, что отец умер. Но в тот день мальчик ещё не понял всей глубины этого слова. И на следующий тоже. Только через два дня, когда люди разошлись по домам, всё дошло. Он был смышлёным ребёнком: уже тогда понимал – умерших не вернуть. Но первые два дня суета и людская толпа заглушили горе.

Он был отцовским баловнем. Отец, слушая его детскую лепетню, всегда светлел лицом, прижимал к себе, тёр длинные усы о щёчку, доводя сына до смеха…

«То было в начале лета, – подумал сержант. – Пятое июня. Сегодня четвёртое? Значит, десять лет прошло. Завтра ровно десять: десять лет с отцом и десять лет без него. Пора бы привыкнуть. Десяти лет достаточно, чтобы забыть? Наверное. Но разве можно забыть отца?»

Сержант дал себе слово: когда у него будут дети, он ни одного не станет баловать. Чем меньше ласки он даст, тем легче детям будет жить после него. «Почему я сегодня думаю о смерти? – спросил он себя. – Неужели известие о смерти какого-то солдата так выбило меня из колеи?»

– Сержант Бабаев! – резкий окрик от двери вырвал его из раздумий.

Армия, оказывается, делает человека крикливым, усмехнулся он, поднимаясь. Взял автомат, поправил пилотку, что всё ещё торчала в голенище сапога. Надел на голову, прошёл пару шагов – и вспомнил: ведь он уже дембель. Снял и сунул пилотку за ремень.

– Здесь! – отозвался он прежде, чем показаться.

Звал его комсорг батальона, лейтенант Шуйко. Сержант Бабаев терпеть не мог этого офицера. Да и вообще всех комсоргов: бабьи замашки, пустые разговоры, вечные нравоучения. И этот – такой же. Вот уже почти год как окончил училище и прибыл сюда служить.

– Слушаюсь, товарищ лейтенант, – сержант подошёл, протянув руку для приветствия.

Тот тоже улыбнулся и пожал её.

– Ерёмин прислал, – сказал он с привычной улыбкой. – Карта есть, её надо передать командиру роты. А потом, может, нам оттуда какое-то поручение дадут.

Сержанта меньше занимали слова лейтенанта, чем автомат, висевший у него на плече. Он протянул руку и потрогал короткий ствол, похожий на раструб.

– Вот это да! – не смог он скрыть изумления.

– Такие дают только офицерам, – похвастался лейтенант и, как попугай, повторил где-то прочитанное. – Компактное и удобное. Предназначено для ближнего боя. В армии их мало, чаще в милиции используют. Но механизм тот же, что у твоего… Разве что крышка да ствол немного другие… Ну что, с письмом как?

– Не знаю… Может, сам занесёшь? – сержант вовсе не горел желанием искать командира.

– Пойдём вместе, – сказал лейтенант. – Может, и ты пригодишься. Не будешь же тут валяться, пока все носятся туда-сюда?