Исмаил Шомурадов – День тревоги (страница 1)
Исмаил ШОМУРАДОВ
День тревоги
ГЛАВА ПЕРВАЯ
– Тревогааааа!
Из резкого, пронзительного голоса часового в казарме вскачь проснулись солдаты: в ряду двухъярусных железных коек с другой стороны – у угла казармы – ворочавшийся в сладком сне сержант словно вырвали из тёплой постели.
Сержанту казалось, что тревоги сегодня быть не должно. Командиры не предупреждали. Обычно заранее объявляют: «В 05:55 часов ожидается неожидаемая тревога».
Вообще в это время суток – после обеда, когда дежурные уже отдыхают, новый наряд отдыхает перед сменой – тревога даётся редко. Если только из дивизионного штаба не прислали проверку; в иных случаях – либо кто-то сбежал из зоны, либо спец континент бунтует.
Сержант, потирая сонные глаза, влез в свои штаны, натянув сапог, рванулся к оружейной.
Оружейная была в дальнем конце коридора – с одной стороны туалет, с другой бытовая комната и сушилка. Там уже собрались несколько солдат. Сержант подтолкнул их и, отталкивая, вошёл внутрь. Из пирамид стопок в четырёх рядах взял свой автомат, нож, два магазина и сумку, затем выскочил обратно, столкнувшись с младшим сержантом – дежурным роты, спросил:
– Что за базар? Кто-то сбежал?
– Кто его знает… – ответил дежурный, вытолкнувшего внутреннего солдата и крикнув: – Кто с оружием, вниз, на плац, становитесь в строй, старшина идёт. Сумки не забывайте…
Сержант вернулся в зал, где стояли койки.
У входа в казарму рядом с постом дневального стоял телефонный столик; справа – учебная комната, за ней по другую сторону коридора – комната старшины роты, далее – кабинет заместителя командира по политчасти. Пройдя по широкому коридору, попадёшь в зал: посередине – дорожка, выложенная красным линолеумом, «взлётная полоса», на дальней стене – телевизор, по краям – ряды двухъярусных кроватей.
Вдоль стен – шкафы, в которые вешают шинели зимой; наверху шкафов – вещевые мешки, дверцы закрыты и опечатаны. Иначе – кто-то позарится и стащит тюбик зубной пасты, щётку для сапог, котелок или флягу.
Сержант прошёл по блестящему отмытым линолеуму к шкафам; один солдат сваливал вещмешки на пол. Те, кто взял оружие, и те, кто не взял, толкали друг друга, расталкиваясь в поисках своих рюкзаков. Сержант недолго наблюдал, затем, не придавая значения проходящим мимо, сел и, стал читать бирки рюкзаков. Он крикнул тонким голосом на худощавого простого солдата с красными погончиками «ВВ» на плечах, у которого один лямок сползал, рыжая грива колыхалась и прядями обрамляла лицо, а голубые глаза мерцали:
– Юрченко, найди ещё мой, и принеси вниз.
Солдат со вздохом повернулся, бросил взгляд на сержанта, кивнул «хорошо» и продолжил копаться в вещмешках.
– Быстро! – кричал он тем, кто толпился у решётки оружейки. Потом ткнул ногой в плечо молодого бойца, у которого рюкзак не ложился нормально на плечи, и велел. – Бери автомат… Улан, Сичев – возьмите ящик с боеприпасами.
Команда отдана, и сержант сам рванул вниз.
Казарма была двухэтажным. На втором этаже располагалась первая рота. Туалет, оружейная, бытовая комната, учебка – всё было в одном комплексе; словом, – всё, что нужно солдату для сна и отдыха.
Рядом с правой стороной здания – асфальтированная площадка на пятьдесят саженей для строевой подготовки. Там и проходили занятия по строй подготовке. В трёх-четырёхстах шагах от казармы находилась столовая; тюрьма тоже была недалеко – в пятнадцати минутах ходьбы. Зону окружала сплошной лес, и казалось, у него нет конца.
На плацу старшина роты – старший прапорщик Крилов – с раздражением ставил солдат в строй; увидев сержанта, он на мгновение смягчился, но старался этого не показывать и строго отрезал:
– Сержант, где ты шляешься? Дисциплина совсем расползлась, ребята забыли, что такое строй. На тебя глянешь – будто в колхоз попал!
– В строй! – послышался резкий окрик; сержант добавил, уже спокойнее, но твёрдо. – Становись! Разговорчики! – и спросил у Крилова. – Что за тревога?
После крика Бабаева (так зовут сержанта) солдаты слегка выровнялись, разговоры утихли. Но те, кто стоял у их стороны, вдруг совсем насторожились: им было любопытно, что за мероприятие происходит. Для солдата любой день – шанс избежать наряда и заняться чем-то отличным от привычной рутины; даже побои и ссоры, паника и смерть – всё это лучше, чем однообразие службы.
– Точно не знаю, – протянул старшина роты, – но, говорят, несколько зэков сбежали. В промзоне завладели паровозом, который привёз товар, и рванули прочь. Может, и солдат по дороге положили. – Его голос обрёл зловещую таинственность; он пожал плечами. – Сегодня там чьи ребята стояли?
– Арсанакаевский взвод, – ответил кто-то из строя. – У ворот Иванов, на вышке должен быть Бойко. Они всегда так делят.
Обычно старший прапорщик в таких случаях рявкал бы: «Прекратить разговоры!». Но теперь и его заинтересовали эти вести: он лишь протянул «ага», склонил подбородок вправо и словно намекнул – удача вряд ли улыбнулась тем, кто стоял на посту.
В рядах зашумели: мысль о том, что могли потерять своих, встревожила и вогнала в смятение.
– Тормоза, – бросил Крылов. – Сколько раз повторять: на посту надо быть начеку! Зэкам верить нельзя, ближе трёх шагов подпускать нельзя. Стоят, глаза вылупив, вот вам и конец.
Он заходил вдоль строя, поправляя руками свежепришитые погоны (звание старшего прапорщика получил недавно), подталкивал на бедро кобуру с пистолетом, глубоко вздыхал, втягивал живот и плотнее затягивал ремень. «Что ж это я, день ото дня худею, что ли?» – пробормотал он, приподнимая фуражку, сползшую чуть не на самые брови.
– Женщине и зэку верить нельзя, – не к месту съязвил Крылов.
Солдат охватила тягостная, безысходная тишина. Большинство из них даже за короткий срок службы успели стать свидетелями немалых трагедий. Крылов, глядя на хмурые лица, и сам подобрал тон, заорал, обернувшись к окнам второго этажа:
– Эй, наверху! Живее шевелитесь! – и, прокашлявшись, приказал Бабаеву. – Кого-нибудь пошли, пусть всех вниз гонят! Что, все подохли там, что ли? Или сидят, ручной тормоз тискают, якорь бросили.
Минуты не прошло – все уже выстроились на плацу. Это были около тридцати солдат, предназначенных для нового наряда. В иной день Крылов прошёлся бы вдоль рядов, сверлил глазами каждого под горло, будто говоря: «крючки застегнуть!». Обычно он молча стоял так, не называя виноватого. Особенно тяжко бывало перед едой: бойцы испепеляли друг друга взглядами в поисках не застёгнутой крючки. Виновного готовы были разорвать. Как правило, кто-то из «дедов» брал на себя смелость указать. Если же ошибался «молодой», то после обеда расплачивался сполна.
Старшина был непреклонен: воротничок – белый и наглаженный, голенище сапога – без складок, брюки – со стрелками, под погонами – картонка, пряжка ремня – без единой царапины. А солдаты, словно нарочно, делали наоборот. Особенно пряжка: «деды» любили её гнуть. А те, кто уже получил приказ на дембель, и вовсе расплющивали и начищали до блеска. Старшина орал в обоих случаях, пока горло не садилось.
Сейчас было явно не до мелочей. Но сержант Бабаев заметил, что у двух солдат неподалёку не застёгнуты крючки, и его задело:
– Крючки застегнуть! – проревел он. Потом пнул в спину рослого, крепкого парня на краю строя: – Тебя приказ не касается?
Тот молча застегнул крючок.
– Простите, товарищ старший прапорщик, – обратился Бабаев уже Крылову. – Но я думаю, именно в такие минуты дисциплина должна быть особенно строгой.
Крылов промолчал. В глубине души он подумал: дай этому парню волю – и он меня самого построит. Но где-то в уголке сердца мелькнуло: может, так и надо; иначе армия превратится в стадо.
– Ты, – громко сказал Бабаеву так, чтобы услышали все, – сейчас идёшь в штаб батальона, майор Ерёмин тебя ждёт.
Сказав это, он сдвинул кобуру вперёд. Хватая фуражку в руку, он как бы готовился броситься в путь.
– Рота, – крикнул он, – вперёд! – и, немедля, побежал вдоль строя.
– Юрченко, да оставь мою вещмешок! – прокричал Бабаев вслед.
В середине дороги остался вещмешок.
В ту минуту гарнизон словно встрепенулся, солдаты других рот и вовсе подняли автоматы и рассыпались по своим позициям.
Бабаев служил тут полтора года и повидал немало тревог; какая из них была первой – он не вспомнить. Кажется, однажды заключённый взял в заложники надзирателя; возможно, это была не первая тревога, может, сначала были учения, но в памяти он сохранил тот эпизод: тогда всё длилось десять часов; требовали деньги и вертолёт, и одного из мятежников снайпер положил.
Бабаев был тогда младшим сержантом и не понимал мотивации беглецов: как, мол, с вертолётом в тайге далеко не улетишь? Он винил беглеца в самом начале. И в какой-то мере мысль эта осталась с ним. Позже бунт повторился; один солдат в дозорной вышке прицелясь пытавшегося убежать зека, пристрелил часового в другой вышки.
Было и множество других попыток побега – более ста тревог за те времена. Но особенно тяжёлые случаи врезались в память Бабаева. Особенно смерть того солдата в вышке – он видел её воочию и не мог забыть. Тогда он был помощником начальника караула; пришёл на вышку первым. Раненный солдат ещё как будто дышал, мышцы сокращались, рот как будто хотел что-то сказать – руки и ноги судорожно выгибались. Крови было так много, что деревянный настил вышки казался облитым краской; она стекала по опорам.