Ислам Омаров – Сточник (страница 8)
– Нравится? – спросил он. – Мне вот тоже нравится. Смотреть, как ты дергаешься. Как кровь идет. Как глаза становятся все больше.
Он достал нож. Тот самый. Провел лезвием по предплечью торчка. Кожа рассеклась легко. Кровь потекла теплая, густая.
– Ты чувствуешь? – шептал Марк. – Это твоя жизнь вытекает. По капле.
Торчок закричал. По-настоящему, с ужасом. Кричал и мотал головой, не в силах отвести взгляд от ножа.
Марк слушал этот крик. Ждал.
Ничего.
Пустота.
Он резал дальше. Медленно, методично. Полосы на руках, на груди, на ногах. Кровь заливала воду, делала ее красной, теплой.
– Вспоминай, – шептал Марк. – Ну же. Тот парень. В арке. Ночь. Ты пырнул его ножом. Он лежал и смотрел на тебя.
– Не помню! – рыдал торчок. – Клянусь, не помню! Мало ли было! Мало ли!
– Мало ли, – повторил Марк.
Остановился.
Посмотрел на свою работу. Торчок висел на цепях, изрезанный, окровавленный. Дышал часто, мелко, всхлипывал.
Марк ждал эмоций. Восторга. Удовольствия. Облегчения.
Ничего.
Только пустота внутри и этот человек перед ним, который ничего не значил.
Лицо Марка застыло. Маска. Ни одной эмоции.
Он поднял нож. Быстро, без замаха, полоснул по горлу.
Кровь хлынула фонтаном. Теплая, липкая, соленая. Залила лицо Марка, грудь, руки.
Торчок захрипел. Глаза расширились в последний раз, рот открылся в беззвучном крике. Дернулся – и обмяк.
Цепи звякнули и затихли.
Марк стоял над телом. Тяжело дышал. Кровь стекала по лицу, капала с подбородка в черную воду.
Он не чувствовал ничего.
Ни радости. Ни облегчения. Ни отвращения.
Просто пустота.
Он вытер нож о штаны мертвеца. Убрал в карман. Постоял еще минуту, глядя на тело. Лицо не двигалось. Глаза не моргали.
Потом развернулся и пошел.
В голове стучала одна мысль: «Я хочу еще».
Не потому что понравилось. А потому что, может быть, в следующий раз получится почувствовать хоть что-то.
Он шел по канализации. Вода хлюпала под ногами. Где-то пищали крысы.
Лицо застыло. Ни одной эмоции. Только глаза – пустые, мертвые, смотрящие в никуда.
Он выбрался на поверхность. Вдохнул холодный ночной воздух.
И вдруг замер.
Осознание пришло не сразу. Сначала просто мысль – краем сознания. Потом тяжесть, накрывшая с головой.
Воида не было.
Ни одного слова. Ни одной насмешки. Ни одного совета.
Все это время он был один.
Марк стоял, глядя в серое небо. Лицо дернулось – раз, другой. Губы сжались. Глаза заблестели – или это просто капли дождя?
– Вот значит как, – прошептал он. – Сам.
И пошел дальше, в темноту города. Тень, растворившаяся среди теней.
Глава IV: Лотерея
Марк брел по ночной Москве, сам не зная куда.
Ноги несли его вдоль заборов, мимо закрытых ларьков, мимо спящих пятиэтажек с редкими желтыми окнами. Где-то лаяла собака. Где-то пьяный голос затянул песню и оборвался на полуслове.
Он остановился у лужи. Посмотрел на свое отражение – мутное, искаженное, почти нечеловеческое. Кожа была бледной, с зеленоватым оттенком. Глаза запали глубже, чем раньше. Щетина пробивалась неровно, клочьями.
–
Красавец, – прошептал он. Губы дрогнули, но улыбки не вышло.
Он пошел дальше.
Мысли ворочались тяжело, как камни. Первое убийство. Тот торчок. Как он висел на цепях, как хрипел, как кровь заливала воду. Марк помнил все – каждую секунду. И не чувствовал ничего.
–
Скучно, – сказал он вслух. – Просто скучно.
Тишина. Только ветер шелестел в кронах деревьев.
Он шел долго. Через парк, где на скамейках спали бомжи. Через дворы, где молодежь пила пиво и громко смеялась. Через пустыри, где пахло гарью и ржавчиной.
К утру он оказался на окраине, у старых гаражей. Сел на ржавый контейнер, свесил ноги, смотрел, как небо светлеет. В груди было пусто. Ни злости, ни боли, ни даже усталости.
–
Скучно, – повторил он.
И в этот момент рядом раздался голос:
–
Скучно – это хорошо.
Марк дернулся, обернулся.
На соседнем контейнере сидел Воид. Тот самый мужик в черном пальто, с бледным лицом и темными глазами. Сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на Марка с легкой усмешкой. В руке он крутил монету – бросал, ловил, бросал.
–
Ты? – Марк нахмурился. – Ты где пропадал?
–
Дела, – Воид пожал плечом. Монета описала дугу и исчезла в кулаке. – Семья, работа. Ты же знаешь, я живой человек.
–