Ислам Омаров – Сточник (страница 7)
– Где я… – прохрипел.
Марк молчал. Смотрел.
Торчок забился сильнее. Цепи гремели, вода брызгала. Он мотал головой, пытаясь понять, где находится. Глаза бегали по стенам, по воде, по потолку. Потом остановились на Марке.
Замер.
Смотрел долго. Щурился, силясь разглядеть лицо в полумраке. Веки дергались. Губы шевелились без звука.
– Ты кто? – выдохнул он. – Че надо?
Марк медленно поднялся. Подошел ближе. Остановился в метре. Фонарик на телефоне осветил его лицо снизу – тени легли резко, глубоко.
– Не узнаешь?
Торчок всмотрелся. Вглядывался долго, напряженно. Потом вдруг облегченно выдохнул. Уголки губ дернулись в кривой улыбке.
– А, это ты… – он даже засмеялся коротко, хрипло. – Че, еще есть? Давай, я заплачу. У меня бабки есть.
Марк замер. Лицо не изменилось, но в глазах что-то мелькнуло. Короткая вспышка. Непонимание.
– Что? – переспросил он. Тихо.
– Ну, товар, – торчок дернул подбородком. – Есть еще? Я заплачу. Серьезно, есть бабки.
Марк смотрел на него. Глаза сузились. Губы сжались в тонкую линию. Он моргнул раз, другой – медленно, как в замедленной съемке.
– Ты меня не помнишь?
– А должен?
Торчок смотрел с недоумением. Без страха. Без узнавания. Просто – «че тебе надо?».
У Марка дернулся глаз. Левый. Потом правый. Мелкая судорога пробежала по лицу.
– Я тот, кого ты убил, – сказал он. Голос стал громче, резче. – Тот, у кого ты забрал телефон. Тот, кто лежал в луже крови, пока ты смылся.
Торчок нахмурился. Сдвинул брови. Смотрел на Марка, и в глазах медленно проступало непонимание.
– Слышь, – сказал он. – Ты че гонишь? Я никого не убивал. Ну… попугал иногда. Но не убивал.
– Ты ударил меня ножом!
– Ну ударил. И че? – торчок пожал плечом – насколько позволяли цепи. – Не умер же ты. Вон стоишь.
Марк застыл.
Лицо его не двигалось. Вообще. Ни одна мышца. Только глаза – они бегали, метались, не могли остановиться. Смотрели на торчка, на стены, на воду, снова на торчка.
– Для тебя это… просто еще один день? – выдохнул он. Голос сел, сорвался.
– А че такого? – торчок усмехнулся. – Бывает. Ты не первый, не последний. Жизнь боль, брат.
Марк ударил.
Кулак влетел в лицо – мокро, хлестко. Голова торчка мотнулась, цепь звякнула. Из разбитой губы потекла кровь.
– Ай! – заорал торчок. – Ты че, больной?!
Марк ударил снова. Потом еще. Кулаки входили в плоть, брызгала кровь. Лицо Марка исказилось – не гримаса ярости, что-то другое. Растерянность. Отчаяние. Глаза расширились, зрачки дрожали.
– Вспоминай! – кричал он. – Вспоминай, сука! Нож! Кровь! Я лежал и смотрел, как ты убегаешь!
Торчок мотал головой, закрывался плечом. Кровь заливала лицо, капала в воду.
– Да не помню я! – орал он. – Отвали! Мало ли кого я там…
Марк замер.
Рука застыла в воздухе. Глаза остановились. Смотрели в одну точку – сквозь торчка, сквозь стену, сквозь все.
– Мало ли, – повторил он. Шепотом. – Мало ли.
Он отступил на шаг. Два. Смотрел на торчка и не видел его. Веки дергались. Губы тряслись.
– Ты даже не знаешь, сколько людей убил, да?
– А считал кто? – торчок сплюнул кровь. – Слышь, отпусти. Ну че тебе надо? Деньги? Телефон? Забирай. Все отдам.
Марк молчал.
Стоял. Смотрел, как капли крови падают в черную воду. Одна. Вторая. Третья.
А потом его начало трясти.
Сначала мелко – пальцы задрожали. Потом крупной дрожью пошли плечи. Голова затряслась, зубы застучали. Он схватился за грудь – там, где сердце, которое едва билось последние дни, вдруг закололо, забилось, застучало в горле, в висках, в кончиках пальцев.
– Ты… – голос сорвался. Он хватал ртом воздух, как рыба. – Ты убил меня. Ты отнял у меня все. А для тебя это просто…
Он не мог говорить. Слова застревали. Он схватился за голову, сжал виски, будто пытаясь удержать череп от разрыва.
Заметался по залу. Туда-сюда, вода брызгала из-под ног. Он бил кулаками по стенам, сдирал кожу о ржавые трубы. Не чувствовал боли. Только это чудовищное, разрывающее изнутри непонимание.
– Ты должен был вспомнить! – кричал в пустоту. – Должен был бояться! Должен был умолять! А ты… ты просто…
Он упал на колени. Вода дошла до пояса, холодная, липкая. Сидел, сжимая голову руками. Дрожал. Все тело била крупная дрожь. Зубы стучали так, что, казалось, раскрошатся.
Торчок молчал. Смотрел на него. В глазах – сначала недоумение. Потом что-то другое. Страх? Нет. Жалость? Почти.
– Слышь, – сказал он тихо. – Ты псих, да? Ну псих и псих. Отпусти, я никому не скажу.
Марк поднял голову.
Посмотрел на него.
И вдруг улыбнулся.
Криво. Дергано. Одним углом рта. Глаза при этом остались пустыми, мертвыми.
– Ты прав, – сказал он. Голос ровный, спокойный. Дрожь утихла. – Я псих.
Он встал. Отряхнул руки от крови.
Подошел к торчку. Достал из кармана шприц – пустой, без снотворного. Покрутил в пальцах. Игла блеснула в свете фонарика.
– Смотри, – сказал он. – Тонкая. Входит почти безболезненно.
Воткнул в плечо. Медленно. С нажимом.
Торчок дернулся, зашипел. Глаза расширились – в них наконец-то появился страх. Настоящий, животный.
– Ай! – заорал он. – Больно!
– Больно? – Марк наклонил голову. Улыбка стала шире. – Это еще не больно.
Вытащил шприц, воткнул в другое место. Потом в третье. Торчок дергался, кричал, цепи гремели.
Марк смотрел на его лицо. На расширенные зрачки. На трясущиеся губы. На слезы, смешанные с кровью.