Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 8)

— Да.

— Откуда приехали?

Вот и началось.

Он поднял глаза.

Эльдра смотрела спокойно. Без вражды. Без узнавания. Просто спрашивала. А он уже чувствовал себя так, будто стоит перед ней с мокрым плащом, скверной на рукавах и полумертвым городом за спиной.

— С севера, — сказал он.

Не ложь. Не вполне.

— С какого именно?

Освиг взял кружку, сделал глоток и только после этого ответил:

— Довольно давно жил в разных местах.

Ярва фыркнула.

— То есть бродяга.

— То есть человек в дороге, — сухо поправил Освиг.

— Это я и сказала, только без сапог из книжек.

Эльдра опустила глаза в тарелку, и Освигу вдруг показалось, что в уголке ее рта мелькнула почти невидимая тень усмешки. Это было настолько неожиданно, что он чуть не подавился собственным напряжением.

— А теперь решили осесть? — спросила она.

— Да.

— Почему здесь?

Очень хороший вопрос. Почему именно здесь? Потому что дом был дешев. Потому что деревня маленькая. Потому что лес рядом. Потому что после всего пережитого ему хотелось места, где самым серьезным событием недели будет спор о заборе, а не храмовая облава на рассвете.

Потому что он ошибся.

— Тихо, — сказал Освиг.

Эльдра чуть наклонила голову.

— Пока что?

Он посмотрел на нее.

Вопрос прозвучал слишком легко, чтобы быть простым. В нем не было явной проверки. Но было внимание, и этого уже хватало.

— Тишина вещь хрупкая, — ответил Освиг.

— Это вы хорошо сказали, — заметила Ярва, разливая по кружкам отвар. — У меня вот вон та тишина, — она ткнула ложкой в сторону окна, — держалась ровно до тех пор, пока Васькина коза не решила, что мой лук часть ее духовной жизни.

Эта реплика спасла их обоих от паузы.

— У вас хозяйство, я слышала, не очень ладится, — сказала Эльдра спустя еще несколько минут.

Освиг не сразу понял, о чем она.

Потом понял, что о нем.

— Оно... в процессе.

— В процессе разрушения, — вставила Ярва. — Но это поправимо.

— Я справлюсь.

Ярва стукнула ложкой о край миски.

— Вот опять. Элечка, ты слышишь? Все сам. И лицо при этом такое, будто помощь это личное оскорбление.

— Возможно, для некоторых людей так и есть, — спокойно ответила Эльдра.

Освиг покосился на нее.

Взгляд ее был направлен в кружку, но голос прозвучал с тем странным, сухим знанием, от которого слова казались тоньше, чем должны были быть. Будто речь шла не только о нем.

— Помощь, — сказал Освиг, — часто приходит в неудобной форме.

Ярва посмотрела сначала на него, потом на Эльдру.

— Господи, да вы оба как два старых шкафа. Один тяжелее другого и оба скрипят от простого разговора.

Эльдра действительно усмехнулась.

На этот раз Освиг увидел это отчетливо.

И снова испытал то неправильное, сбивающее с шага чувство, от которого хотелось нахмуриться заранее. Он никогда не видел ее смеющейся. Не в его присутствии. Не вообще. В памяти Эльдра всегда существовала только в трех состояниях: охота, бой, молчание.

Теперь же оказалось, что она умеет улыбаться так скупо и тонко, словно даже этому не хотела давать слишком много власти.

— Бабушка преувеличивает, — сказала она.

— Бабушка видит, — отрезала Ярва. — А вы оба думаете, что если мало говорить, то вас труднее понять. Глупость. Молчаливых как раз лучше видно.

Освиг опустил глаза в тарелку. Разговор принимал опасный оборот. Не фактически опасный, нет. Душевно. А этого он всегда опасался сильнее.

— Освиг весь день огород копал, — продолжала Ярва с убийственной непринужденностью. — Репа у него, видите ли, не удалась.

Освиг замер.

Эльдра повернула голову.

— Вот как.

— Да ничего особенного, — быстро сказал Освиг. — Просто один корнеплод... повел себя неудачно.

— Ага, — сказала Ярва. — Так неудачно, что он целый участок разворотил и на грядку меня не пустил.

Эльдра посмотрела на Освига теперь уже прямо.

— Серьезная репа, выходит.

Освиг выдержал этот взгляд.

— В известном смысле.

— Милок, — вздохнула Ярва, — я же сказала, не умничай с землей.

— Я и не умничал.

— Тогда мне страшно представить, как ты выглядишь, когда умничаешь.

Освиг предпочел не представлять это вслух. Он слишком хорошо знал.

Эльдра взяла кусок хлеба, отломила его пополам, и движения ее были так же экономны и спокойны, как раньше на поле боя. Даже без меча в руке она сохраняла ту же точность. Освиг поймал себя на том, что замечает такие вещи слишком внимательно, и мысленно велел себе прекратить.

— А вы прежде землей не занимались? — спросила она.