Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 7)

У Освига было немного одежды, и вся она делилась на три достойные категории: слишком дорожная, слишком мрачная, и настолько старая, что даже нищета смотрелась бы в ней как принцип.

В конце концов он выбрал темную, но чистую рубаху, жилет без дыр на видных местах и плащ, который, по зрелом размышлении, все-таки отложил. Плащ делал из него человека с намерениями. А сегодня ему, напротив, требовалось выглядеть как можно более безобидным. Насколько это вообще возможно для мужчины с лицом, будто он сорок лет подозревал жизнь в подлости и почти везде оказывался прав.

Он попытался пригладить волосы. Волосы подумали и решили не участвовать.

Он побрился.

Точнее, привел себя в такое состояние, при котором лицо перестало смотреться как неудачная ночь у костра с дурными мыслями. Потом взглянул в маленькое мутное зеркало, стоявшее на полке, и испытал странное, короткое чувство. Человек в зеркале казался не темным магом, не беглецом, не тем более Освальдом Черным Мором. Он выглядел как усталый сосед, которого жизнь поставила в слишком неловкое положение.

Освиг не знал, хуже это или лучше.

Когда солнце начало клониться к верхушкам деревьев, он вышел на крыльцо, запер дверь, постоял немного, а потом, против всех голосов разума, неохотно повернулся к огороду.

Старый мешок на грядке чуть заметно дышал.

Освиг подошел ближе.

— Слушай внимательно, — сказал он тихо. — Пока меня нет, ты не развиваешься. Не расширяешься. Не пускаешь корни под дом. Не принимаешь решений.

Мешок вежливо приподнялся и опал.

— Я вернусь, — продолжал Освиг с мрачной убежденностью человека, разговаривающего с корнеплодом, но не видящего в этом ничего особенно унизительного по сравнению с прочим днем. — И если к тому времени ты доберешься до колодца, я тебя сожгу.

Ему показалось, что земля под ногами слегка дрогнула.

— Это не обсуждение.

Курица, устроившаяся у ступенек, посмотрела на него так, будто решила, что с хозяином наконец происходит именно то, чего она от него давно ожидала.

Освиг очень не любил, когда птица бывала права.

Дорога к дому Ярвы заняла меньше времени, чем он надеялся, и больше, чем хотелось. Тропа сперва шла вдоль леса, потом мягко поворачивала к деревне, между изгородями, огородами, старыми яблонями и низкими домами, которые смотрели на вечер добропорядочно и спокойно. Из труб тянулся дым. Где-то на заднем дворе звякнуло ведро. У колодца две женщины переговаривались так обстоятельно, будто обсуждали распределение государств, хотя речь, судя по обрывкам, шла о корове Малашки и чьем-то зяте.

Несколько человек кивнули Освигу. Он ответил сдержанно, стараясь не выглядеть так, будто идет на собственную казнь. Получалось средне.

Дом Ярвы стоял недалеко от старой ивы, той самой, у которой вчера вечером Освиг впервые увидел Эльдру. Дом был крепкий, светлый, с чистыми окнами, крыльцом, выметенным так, словно сама пыль считалась тут личным оскорблением, и садом, где все росло именно так, как должно расти у людей, способных прожить без темной магии и прочих позорных упрощений.

У калитки Освиг остановился.

Он видел прежде Эльдру Вальн в очень немногих декорациях.

Никогда в жизни он не видел ее в доме бабушки.

От этой мысли ему вдруг стало почти смешно. Почти.

Освиг поднял руку, постучал и сразу услышал голос Ярвы, ясный, крепкий и неудобно радушный:

— Открыто! Заходи, не чужой!

Это тоже было весьма спорным утверждением, но оспаривать его с порога он не решился.

Внутри пахло печью, сушеными травами, теплым деревом и чем-то еще, тонким, чистым, почти незаметным. Не храмом. Не благовониями. Чем-то вроде холодной воды на камне. Освиг узнал этот запах не носом, а памятью, и оттого сразу напряг плечи.

Ярва стояла у стола с миской, в которой что-то перемешивала. Увидев Освига, она одобрительно кивнула.

— Ну вот, на человека хоть стал похож. Проходи. Сапоги вытер.

Освиг послушно вытер.

— Добрый вечер.

— Уже лучше. Вчера ты выглядел так, будто тебя всю жизнь сушили на сквозняке. Садись.

Только теперь он увидел Эльдру.

Она сидела у окна, чуть в стороне от стола, и на миг Освиг не узнал ее именно потому, что узнавание пришло не через страх, а через нечто куда более странное.

Без доспеха она казалась... меньше, что ли. Не слабее. Этого не было вовсе. Нет, сила осталась при ней полностью, просто теперь она не лежала сверху железом, ремнями, оружием и должностью, а сидела глубже, в самой посадке головы, в линии плеч, в том, как спокойно лежали ее руки. Короткие волосы, обычно прижатые шлемом или ветром, в домашнем свете смотрелись мягче, чем он помнил. На ней было простое темное платье с узкими рукавами, без всякой храмовой суровости в покрое, и от этого особенно отчетливо виден был шрам, идущий через одну щеку. Он не уродовал ее. Он просто присутствовал, как присутствуют на вещах следы долгого пользования.

И лицо ее, лишенное теперь железной рамы войны, было тоньше.

Не мягче. Нет.

Но утонченнее.

Это оскорбительно не вязалось с той Эльдрой, которую Освиг хранил в памяти: тяжелой, как удар колокола, женщиной в доспехе, с мечом в руке и холодом в глазах. Эта тоже была холодна. Но холод этот уже не резал с порога, а лежал в глубине, как зимняя вода под тонким льдом.

Освигу вдруг стало странно. Почти неловко. Как будто он увидел врага в каком-то непредусмотренном человеческом освещении.

Эльдра подняла взгляд.

Вот глаза оказались точно такими, как он помнил. Светлыми, спокойными и неприятно внимательными.

Несколько ударов сердца никто не говорил.

Потом Ярва, как и следовало ожидать, разнесла эту тишину в щепки.

— Элечка, это Освиг, сосед мой у леса. Освиг, это моя внучка Эльдра. Не смотри на него так, он у меня пока только по хозяйству безнадежен, а не по злому умыслу.

Освиг склонил голову. Не слишком низко. Не слишком сухо.

— Рад знакомству.

Эльдра посмотрела на него еще секунду, затем чуть кивнула.

— Взаимно.

Голос ее без доспеха не изменился. Все тот же тяжелый, низкий, ровный голос, от которого когда-то на лестнице Грейвенхолльской башни у Освига похолодели даже пальцы на рукояти ножа. Только здесь он звучал тише. И, что уж совсем неприлично, лучше сочетался с теплым светом окна, чем с кровью и камнем.

— Садись уже, — велела Ярва. — Я не для того стол накрывала, чтобы вы оба тут стояли как плохие новости.

Освиг сел туда, куда она указала.

Разумеется, рядом с Эльдрой.

В глубине души он был уверен, что Ярва обладает особым, неизученным даром сажать людей именно туда, где им неудобнее всего.

Стол был накрыт щедро, без пышности, но с тем изобилием, которое возникает не от богатства, а от умения. Хлеб, сыр, отварной картофель, зелень, миска с тушеными грибами, кувшин с чем-то ягодным, пирог, уже надрезанный, и еще горячий горшок, от которого шел пар.

Освиг, проживший последние недели на такой суровой смеси необходимости и экономии, что даже воспоминания о соленом масле казались роскошью, на мгновение испытал почти мистическую слабость.

Ярва заметила это сразу.

— Вот, — сказала она удовлетворенно. — У человека глаза впервые ожили. А я говорила.

— Я не голоден, — автоматически ответил Освиг.

Ярва посмотрела на него долгим взглядом.

— И я, милок, юная храмовая плясунья. Ешь.

Освиг решил, что спорить с этой женщиной в мелочах означает поощрять в ней победный инстинкт, и послушался.

Некоторое время ели молча. Освиг старался жевать как можно незаметнее, думать о чем угодно, кроме женщины справа от себя, и не вспоминать ни лестницу аббатства Лант, ни мост у Эйренвелла, ни ту ночь, когда Эльдра, вся в дождевой воде и копоти, прошла сквозь полусломанный круг так, будто храмовые обеты от природы защищают от дурной магии и от дурных решений.

— Бабушка сказала, вы недавно поселились, — произнесла Эльдра.

Освиг проглотил кусок хлеба.