Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 6)

Потом снова на нее.

Всю жизнь он уходил от засад, облав, доносов, предательств и религиозного усердия. Но никогда еще приглашение на пирог не звучало как угроза стратегического уровня.

— Не хочу мешать, — сказал он очень осторожно.

— Мешать он не хочет. Эльдре? Да она и в детстве была как церковная дверь, ей хоть троих мешающих повесь. Приходи к закату. Я не люблю, когда мне отказывают без причины.

Освиг знал множество причин. Ни одну нельзя было назвать.

— Я... постараюсь.

— Постарайся лучше вымыться и не выглядеть так, будто тебя ночь жевала.

Ярва двинулась к калитке, потом вдруг остановилась, обернулась и прищурилась.

— И в огороде больше не колдуй.

Слово ударило легче, чем могло бы, потому что произнесла его Ярва без всякой храмовой тяжести, почти шутливо, по-деревенски. В смысле: не мудри, не хитри, не выдумывай.

Но Освиг все равно застыл.

Ярва, заметив это, коротко усмехнулась.

— Я не про твою темную рожу, милок. Я про дурь. С землей надо спокойно. Она, как старые люди, не любит, когда над ней умничают.

С этим она ушла.

Калитка снова скрипнула. Платье ее мелькнуло за забором. Потом стихли шаги.

Освиг остался стоять посреди двора.

Некоторое время он не двигался вовсе. Потом очень медленно повернулся к огороду.

Мешок, который он успел снова набросить на грядку, к его величайшему раздражению, приподнялся и опал.

Курица подошла к нему почти вплотную.

Освиг посмотрел на птицу.

— Вечером, — сказал он ей, — я, возможно, умру не самым достойным образом.

Курица не выразила сочувствия.

Он опустился на перевернутую бадью и сидел так долго, глядя на раскопанный участок, на старый мешок, на тонкие трещины в почве и на солнечный свет, который без всякого стыда освещал всю эту сельскую ересь. Где-то в глубине деревни жила старушка Ярва, добрая, крепкая и совершенно невыносимая в своем здравом уме. У нее в доме пекся пирог. У нее в доме, вероятно, уже остывал чай. И у нее в доме находилась Эльдра Вальн, капитан Железной Литании, женщина, которая однажды вела храмовую цепь по моровой улице Грейвенхолла так, будто смерть должна была уступать ей дорогу.

А у него в огороде пульсировала репа.

Освиг провел ладонью по лицу и тихо, с чувством бесконечно уставшего человека, произнес:

— Надо было покупать козу.

Глава 3: В гостях у храмовницы

До заката Освиг успел трижды возненавидеть землю, дважды себя и один раз курицу, которая, пользуясь общим упадком дисциплины, пробралась в сени и украла кусок пирога, оставленного Ярвой на столе.

Пирог был еще теплый.

Освиг, вернувшийся с огорода в тот самый момент, когда рыжая дрянь уже тянула добычу к порогу, замер на секунду, глядя на нее с тем изумленным оскорблением, какое испытывают люди, чья жизнь слишком долго была наполнена по-настоящему крупными злодействами, чтобы они морально подготовились к мелкому домашнему грабежу.

— Ты, — сказал он негромко.

Курица, прижав к полу клювом золотистый край теста, посмотрела на него без малейшего раскаяния.

Освиг шагнул вперед.

Курица молниеносно вырвала кусок, шлепнула крыльями и, перебирая ногами с мерзкой деловитостью, выскочила во двор.

— Верни, — сказал Освиг ей вслед, уже понимая бесполезность требования.

Курица скрылась за бочкой.

Несколько секунд он стоял в сенях, слушая, как она там азартно рвет украденное, и чувствовал себя человеком, которому мир в очередной раз ясно дал понять, что никакого уважения к его прошлому не испытывает.

После чего сел на табурет, посмотрел на остаток пирога и отрезал себе кусок сам.

Ярва пекла великолепно. Это было возмутительно. У такого вкуса не должно быть права существовать в один и тот же день с пульсирующей репой и капитаном Железной Литании.

Пирог был с яблоками и чем-то еще, возможно, с медом, возможно, с тем особым деревенским умением делать все простое опасно хорошим. Освиг съел кусок почти не заметив, потом съел второй и только после этого сообразил, что именно сейчас делает: сидит в собственном доме, среди дня, с руками, исполосованными грязью и корнями, и ест пирог, испеченный бабушкой женщины, которая когда-то гнала его по моровой улице Грейвенхолла так, будто город был недостаточно широк для двоих.

Он положил вилку.

Снаружи донесся сухой треск.

Освиг медленно повернул голову в сторону огорода.

Треск повторился. Потом земля за сараем слегка вздулась, будто под ней неторопливо перевернулся кто-то тяжелый и чрезвычайно упрямый.

Освиг закрыл глаза.

— Конечно, — сказал он в потолок. — А как иначе.

Он встал, взял лопату и пошел смотреть.

К закату огород перестал быть проблемой сельскохозяйственной и уверенно переходил в разряд территориального спора.

Корни шли под землей шире и увереннее, чем утром. Один уже действительно добрался почти до крыльца. Не вылез, к счастью, наружу, но почва вдоль дорожки немного вспухла, и если бы Освиг был человеком менее опытным, он назвал бы это обычной усадкой. Поскольку же он был человеком очень опытным и, к сожалению, в слишком дурных вещах, никакой усадкой он это не считал.

Он раскопал два новых участка. Подрубил один толстый боковой отросток, после чего весь огород содрогнулся так, будто кто-то под землей коротко и недовольно вздохнул. Освиг немедленно закопал все обратно и отступил на шаг.

Корень, перерубленный почти пополам, медленно, нехорошо, с глянцевитой влажностью зарастал на глазах.

Освиг долго смотрел на это молча.

Потом воткнул лопату в землю, оперся на черенок и произнес в пространство вокруг себя:

— Это уже не репа.

Курица, пасшаяся в безопасном отдалении, издала звук, который при некотором недоверии можно было принять за согласие.

Освиг снял лопату, засыпал разрытый участок и отер лоб рукавом. Идти к Ярве в таком виде было нельзя. Не идти тоже было нельзя. В деревне, где старуха с пирогом уже решила считать тебя человеком, уклоняться от приглашения означало либо немедленно заболеть, либо умереть, либо признать за собой такую степень невоспитанности, после которой всякое сочувствие отзывается навсегда.

Умереть, конечно, представлялось заманчивым, но исключительно на несколько секунд.

Он посмотрел на дом.

Дом смотрел на него в ответ перекошенной ставней, как соучастник низкого, но безнадежного предприятия.

— Ладно, — сказал ему Освиг. — Будем делать вид, что мы оба тут по доброй воле.

С этого началась вторая битва дня.

Сначала он мылся.

Умывальник, таз, ведро, холодная вода, кусок мыла и непримиримая грязь под ногтями сошлись в тихом, но принципиальном столкновении. Освиг скреб руки, лицо и шею с тем упорством, с каким когда-то выводил моровые формулы с пергамента, когда следовало не оставить ни следа. Земля не желала покидать его. Под ногтями сидели остатки огорода. На запястьях проступили тонкие красные царапины от корней. На одной ладони налилась свежая мозоль, обидно честная и совершенно мирная.

Потом он переодевался.

Это оказалось едва ли не хуже.