Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 5)

— Тогда что?

Освиг посмотрел на нее. Доброе, живое лицо старой женщины не выражало ни тени жуткого любопытства. Только обычную, крепкую, деревенскую настойчивость. Она не была врагом. Не была сыщицей. Не была храмовой сестрой. И именно поэтому казалась опаснее во всем, что касалось правды. От врагов можно скрываться. От добрых людей с пирогами скрываться куда труднее.

— Репа, — сказал он наконец.

Ярва помолчала.

— Что репа?

— Не удалась.

Это было, решил Освиг, почти правдой.

Ярва снова помолчала. Потом неожиданно кивнула.

— А. Ну это бывает.

Освиг едва заметно расслабился.

— Бывает, — продолжала Ярва, — когда у людей руки кривые, луна не та и жадность вперед рассудка бежит. Небось, слишком ободрить хотел?

Вот тут Освиг посмотрел на нее внимательнее.

— Что?

— Да знаю я этот вид, — отмахнулась Ярва. — Посадят одно, а хотят сразу погреб полный. Начинают землю подкармливать, мочить чем попало, шептать над грядками, яйца зарывать, золу не ту сыпать... А потом удивляются. Не надо удивляться, надо сажать как все.

Освиг выслушал эту короткую крестьянскую лекцию с неожиданной для себя серьезностью. Строго говоря, Ярва сейчас описывала очень мягкую, почти безобидную форму того же самого импульса, который привел его к витальному усилению. Не ту магию, конечно, и не тот масштаб. Но логику она уловила безошибочно.

— Я не шептал, — сказал он сухо.

— Это ты зря уточнил, — заметила Ярва. — От этого только подозрительнее звучит.

Освиг закрыл рот.

Ярва вдруг коротко усмехнулась.

— Не бойся. В твою репу я не полезу. Раз уж она у тебя не удалась, сам с нею и мучайся. Но если совсем дрянь какая выросла, выкинь подальше. Только не в лес. Лес и без людской дурости проживет.

Она помолчала и добавила уже мягче:

— А то ты смотришь на этот огород, как будто там у тебя последнее родство.

Освиг опустил взгляд.

Пожалуй, не последнее. Но очень уж наглядное.

Ярва, решив, видно, что основное расследование на этом можно считать завершенным, махнула рукой.

— Ладно. Буду считать, что у тебя просто несчастье по части сельского ума. Это лечится. Хуже, когда человек уверен, будто умеет.

Освиг очень хотел сказать, что именно такая уверенность и сделала из его жизни то, что она сделала. Но счел мысль избыточной.

— Благодарю за... снисхождение.

— Не снисхождение это. Это соседство. Разница большая.

Сказала она это просто, без всякой значительности, но слово задело его сильнее, чем следовало. Соседство. Слово тихое, простое, из тех, которые не пишут в приговорах и не шепчут над ритуальными кругами. Освиг почувствовал к нему почти враждебную настороженность.

Ярва тем временем уже решила за двоих, как будет дальше.

— К тебе заглянет Брем, глянет печь. Я ему скажу.

Освиг резко поднял голову.

— Не нужно.

— Нужно.

— Я заплачу не скоро.

— А кто сказал, что сразу? Брем не ростовщик. Потом сочтемся. Или дров наколешь, когда руки из земли вытащишь.

— Не стоит хлопот.

— Это у тебя лицо такое, будто ты для всех сплошные хлопоты, — сказала Ярва. — А на деле пока только дом твой хлопоты. И огород. И курица. С тобой еще, может, не все потеряно.

Курица, словно почувствовав, что разговор затрагивает ее статус, влезла на нижнюю ступеньку крыльца и шумно отряхнулась.

Ярва посмотрела на нее с сомнением.

— Эту тоже надо откормить. Иначе сдохнет со стыда раньше зимы.

— Я справлюсь, — упрямо повторил Освиг.

— Конечно. Поэтому я и пришла с пирогом, — безжалостно ответила Ярва.

Она поправила платок, уже явно собираясь уходить, и Освиг почти позволил себе поверить, что беда миновала. Но именно в такие минуты судьба обычно вспоминала о нем с особой любовью.

— Внучка моя тоже так говорит, — заметила Ярва, словно между прочим.

Освиг не изменился в лице. По крайней мере, надеялся.

— Упрямая?

— Хуже. Работящая. Все сама, все сама. Я ей говорю: Эльдра, да сядь ты хоть раз как человек. Нет. Вечно у нее то служба, то дорога, то мир, значит, без нее развалится.

Имя упало в утренний воздух, как нож в ведро.

Освиг почувствовал, как что-то внутри него очень спокойно и холодно сжимается вокруг этой катастрофы.

Эльдра.

Конечно.

Разумеется.

Кто ж еще.

Ярва, ничего не замечая, продолжала:

— Приехала вот погостить на недельку. Отдохнуть, говорит. А с нее какой отдых? Она и дома как на посту. Вчера только сапоги сняла, а уже глазами всю избу проверила, будто ищет, где у меня скверна завелась. Я ей говорю: если и завелась, то под лавкой, в виде старого пыльного носка.

Освиг издал что-то похожее на вежливый звук.

Ярва кивнула, довольная воспоминанием.

— Хорошая она. Только тяжелая. С детства такая. Если уж вцепится во что, так либо дожмет, либо сломает. Зато надежная. На нее можно дом оставить, хоть бы и горящий.

Освиг очень хорошо понимал, о чем речь. И дом. И горящий.

— Вот зайдешь вечером, — сказала Ярва, решая его судьбу с той же легкостью, с какой распоряжаются о соли в супе. — Пирог попробуешь нормально, не на ходу. Заодно познакомишься. Она тебя, поди, еще и не видела толком.

Освиг посмотрел на нее.

Потом на огород.

Потом на дом.