Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 4)

Освиг выдержал паузу, за которую когда-то успевал оценить шансы на побег, возможные направления атаки и состояние чужих нервов. Сейчас же он всего лишь пытался придумать объяснение для раскопанной земли и корнеплодного заговора.

— Перекапывал, — сказал он наконец.

— Это я вижу, что не вышивал. Почему весь сразу?

— Земля... — Освиг огляделся, будто искал поддержку у капусты. — Неровная.

Ярва посмотрела на огород, потом на него, потом снова на огород.

— Милок, у тебя здесь не неровность. У тебя здесь война.

Освиг промолчал.

Ярва шагнула ближе. Освиг шагнул тоже, почти невежливо, и загородил проход еще плотнее.

Она остановилась.

Подняла брови.

Потом медленно, очень медленно оглядела его с головы до ног. В этом взгляде не было ни страха, ни подозрения, ни даже особенного интереса. Было то, что намного хуже для человека в его положении: крепкое деревенское убеждение, что перед ней стоит взрослый мужчина, который очевидно не умеет жить как следует.

— Ты, вижу, совсем один маешься, — сказала Ярва. — Потому и дуришь.

— Я справляюсь.

— Да ну? — Ярва выразительно посмотрела на раскопанный участок. — С чем именно? С голодом, землей или с собственным упрямством?

Освиг решил не выбирать.

— Просто хотел привести все в порядок.

— И загнал огород в могилу, — спокойно закончила Ярва. — Бывает. У городских руки сперва всегда путаются.

Это было обидно. Особенно потому, что в известной степени правда.

— Я не городской, — сказал он.

— Тем хуже. Значит, просто бестолковый.

Курица в этот момент, будто почувствовав необходимость поддержать разговор, издала короткий, ехидный на слух звук. Освиг бросил на нее такой взгляд, что птица отошла на два шага, но явно не из уважения, а просто чтобы лучше видеть.

Ярва, к счастью, уже заметила курицу.

— Ишь ты. Худая какая. Ты ее чем кормишь?

— Зерном.

— Плохо кормишь, стало быть. И сам такой же. Вы с ней прямо пара: один смотреть страшно, вторая нестись, небось, не желает.

Освиг несколько секунд молчал.

— Не желает, — признал он, не видя причин лгать в этом вопросе.

— Конечно не желает. От такого хозяина и я б не желала.

Ярва сказала это без злобы, почти добродушно, и этим обезоруживала куда сильнее любой враждебности. Она оглядела двор, дом, поленницу, бочку, сарай, и взгляд ее, цепкий и быстрый, выхватил все: недоколотые дрова, перекошенную дверь сарая, следы вчерашней грязи у крыльца, бадью не там, где надо, веревку, брошенную на забор, и, конечно, самого Освига, сутулого, усталого, с руками в земле и лицом человека, который очень давно не жил среди нормальных людей.

— Ладно, — сказала она наконец, как выносит приговор человек практичный. — Жить можно. Но плохо.

Освиг не нашелся, что ответить.

Ярва же, очевидно, не нуждалась в его участии.

— Печь у тебя дымит?

— Немного.

— Ставня правая разбухает?

Он моргнул.

— Да.

— Колодезная веревка коротка.

Освиг опустил глаза на веревку.

— Да.

— А топор дрянь.

— Да.

Ярва вздохнула с тем тихим страданием, которое выпадает людям при виде чужой неустроенности.

— Господи, как же тебя жизнь ненавидела, что ты до таких лет дожил и не научился даже дом держать по-человечески.

Освиг, у которого имелись более эффектные формулировки своего прошлого, почему-то не возразил.

Ярва протянула руку.

— Давай корзину. Пирог я тебе не на земле же оставлю.

Он послушно вернул корзинку. Ярва прошла к крыльцу так, будто делала это уже много лет, поднялась на ступеньку, заглянула в дом, неодобрительно цокнула языком, но ничего не сказала. Потом вернулась и снова посмотрела на огород.

Освиг напрягся.

— Так. Теперь рассказывай.

— Что именно?

— Почему ты не хочешь, чтоб я туда подошла?

Вот она и пришла, мысль, от которой он с утра бегал по двору.

Освиг не моргнул. Когда-то это умение спасало ему жизнь.

— Там не на что смотреть.

— На земле всегда есть на что смотреть, если ты ее уже успел обидеть.

— Просто грязно.

— У тебя весь двор грязный, милок. Но от остального ты меня грудью не закрываешь.

Освиг почувствовал, как под подошвой что-то едва заметно вздрагивает. Один из боковых корней, вероятно, снова решил заявить о себе в самый подходящий момент.

Он чуть сильнее вжал каблук в землю.

Ярва прищурилась.

— Ты что, клад там нашел?

— Нет.

— Труп?

— Нет.