Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 3)

Потом очень медленно опустил взгляд на собственный изрытый огород.

На мешок посреди грядки.

На дом, купленный на последние деньги.

На лес за спиной.

И лишь после этого позволил себе, совсем тихо, но с чувством человека, которого судьба нашла даже здесь, сказать:

— Вот зараза.

Глава 2: Пирог со вкусом проблем

Утром Освиг проснулся с тем особым, отвратительно ясным чувством, какое бывает у людей накануне казни, больших долгов и очень плохих откровений. Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в низкий, неровный потолок, и пытался убедить себя, что капитан Эльдра Вальн в деревне ему приснилась.

Это было бы разумно.

Разумного, однако, в его жизни и без того стало удручающе мало, а сны никогда не отличались такой неприятной точностью. Во сне Эльдра обычно шла сквозь дым, по камню, по крови, в сопровождении храмового звона или горящих окон. Там всегда был размах, мрачное величие, вес чужой погибели и собственная необходимость бежать.

В этот раз она просто шла между деревенских домов, мимо яблонь и чьей-то сушившейся на заборе простыни.

Что было, пожалуй, хуже.

Освиг сел на постели, провел ладонью по лицу и несколько секунд сидел так, слушая тишину дома. Снаружи уже жил день. Где-то за стеной бодро цокала по двору курица. В лесу перекликались птицы. Ставня на восточном окне чуть подрагивала от ветра, и в этом звуке было столько мирного упрямства, что Освигу почти захотелось его проклясть.

Он встал, натянул сапоги, накинул рубаху и вышел во двор с тем же выражением лица, с каким когда-то открывал двери в чужие катакомбы, где заранее ожидал засаду.

Засада его не разочаровала.

Мешок над грядкой приподнимался.

Медленно. Тихо. С достоинством отвратительной вещи, которая никуда не делась за ночь и за это время успела только укрепиться в своем мнении.

Освиг остановился на крыльце.

Всякий человек, решивший начать новую жизнь, в глубине души надеется, что хотя бы овощи оставят его в покое. Надежда эта, как выяснялось, была не только наивна, но и богам на смех.

Он спустился с крыльца, подошел к огороду и некоторое время молча смотрел, как мешок, старый, пыльный, с оторванным краем, едва заметно вздымается и опадает. Вокруг него земля, вчера кое-как возвращенная в приличный вид, снова слегка разошлась. Тонкая трещина уходила в сторону лука. Другая тянулась под капустную грядку. У забора, у самого угла, почва выглядела так, будто кто-то изнутри осторожно пытался поднять ее плечом.

Освиг закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он очень тихо. — Хорошо. Раз мы уже на этой стадии, давай хотя бы без позора.

Он нагнулся, схватил мешок за край и резко сдернул.

Репа лежала в земле круглая, крепкая и оскорбительно бодрая. За ночь она будто даже налилась. Ботва стала гуще. Почва вокруг нее выглядела влажной и теплой, как лоб у больного. И самое неприятное заключалось не в том, что она пульсировала. Пульсация была уже почти привычной. Нет. Самое неприятное было в том, что теперь она, кажется, делала это не в одном ритме.

Первый толчок шел из самой репы. Тяжелый, размеренный, как сердце существа небыстрого, но злопамятного.

Второй, слабее, будто отзывался где-то дальше, под землей.

Освиг застыл, вслушиваясь в эту абсурдную симфонию корнеплода и собственного унижения, и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Нет, — сказал он уже суше. — Этого уговора не было.

Репа, разумеется, не ответила. Но одна из тонких трещин в земле будто чуть расширилась.

Освиг выпрямился и оглядел двор. Дом, сарай, бочка, поленница, кривой забор, курица, которая уже рылась возле ступенек, вся эта жалкая, скромная сцена его великого ухода от прошлого, выглядела до смешного невинно. И именно в таком месте, на таком утре, при таком свете он должен был решать, как быть с подземной сетью, выращенной из репы, пока в деревне дышала, ходила и, вероятно, пила утренний чай капитан Эльдра Вальн.

Освиг немедленно взялся за работу.

Сперва он попытался действовать по-человечески. Засыпал землей самые явные трещины. Притоптал их. Перенес бадью так, чтобы заслонить самый опасный участок. Подтащил от сарая старую доску и приставил ее у грядки, изображая нечто вроде хозяйственной ограды. Вышло подозрительно. Он посмотрел на дело рук своих и сразу понял, что если бы увидел подобное у другого человека, то первым делом спросил бы, кого тот здесь закопал.

Пришлось переделывать.

Он убрал доску, оттолкнул бадью, бросил взгляд на репу, потом на дом, потом снова на репу. Та лежала в земле с той невыносимой сельской основательностью, с какой иногда лежат преступные намерения.

Курица подошла ближе, посмотрела одним глазом сначала на грядку, потом на Освига, потом вновь на грядку.

— Не смотри так, — сказал он ей. — Ты здесь не судья.

Курица сочла нужным наступить на край рыхлой земли.

Освиг стиснул зубы.

За следующие полчаса огород приобрел вид человека, который наспех пытался скрыть следы борьбы с природой и проиграл обеим сторонам. Освиг набросал сверху соломы. Потом понял, что солома шевелится вместе с почвой, и убрал ее. Попробовал прикрыть опасный участок срезанной ботвой. Это придало грядке вид могилы для очень неудачливого салата. Потом он догадался поставить сверху старую корзину, но корзина, стоило отвернуться, начала едва подрагивать. Освиг немедленно забрал и ее.

Солнце поднималось выше. День становился яснее. С каждым новым лучом сад, дом и двор делались безжалостно обыденными, а вся его борьба с репой все больше походила на личное оскорбление.

В конце концов он решил, что лучший способ скрыть бедствие это стоять рядом с ним самому и не подпускать никого. Решение было сомнительное, но все прочие были хуже.

Он как раз дошел до этой горькой мудрости, когда услышал скрип калитки.

Сердце у него не ухнуло. Оно, скорее, вежливо и очень холодно сжалось.

Освиг обернулся слишком быстро для человека, который ничего не скрывает, и увидел на дорожке старушку.

Невысокая, крепкая, в темном платье и выцветшем платке, с корзинкой на руке и лицом, где доброта каким-то образом уживалась с выражением человека, привыкшего распоряжаться даже временем варки бульона. Она шла неторопливо, по-хозяйски, не как гостья, а как сама деревня встала на ноги и направилась разбираться, что у соседа делается не так.

Освиг видел ее раньше издали, у колодца и на рынке. Старушка Ярва. О ней говорили уважительно, с тем особым оттенком, с каким в деревнях говорят о людях, которые еще живы, но давно уже перешли в разряд местных законов природы.

— Доброе утро, милок, — сказала Ярва, даже не подходя близко. — Я гляжу, ты с самого света тут землю мучаешь.

Освиг выпрямился.

— Доброе.

Голос его прозвучал хрипло. Он откашлялся.

— Хозяйство.

— Вижу, что не танцы, — заметила Ярва и подошла ближе.

Освиг почти незаметно сдвинулся так, чтобы заслонить собой грядку.

Ярва это, разумеется, заметила сразу. Но, к счастью, истолковала по-своему.

— Ты чего стоишь, как будто я к тебе не с пирогом, а с ревизией?

Она подняла корзинку чуть выше. Освиг увидел под полотенцем румяный край чего-то печеного и в первый миг испытал совершенно искреннюю, почти болезненную благодарность. Потом вспомнил, что благодарность это роскошь, а у него за спиной пульсирует улика.

— Спасибо, — сказал он осторожно.

— Спасибо он, — фыркнула Ярва. — Бери давай. Смотришься так, будто у тебя из еды только угрызения совести и сухой хлеб.

Освиг взял корзинку. От нее пахло яблоками, тестом и каким-то непереносимо мирным человеческим теплом. Он едва не смутился, что было бы в его положении уже лишним.

— Не стоило.

— Конечно не стоило. А кто ж, кроме меня, будет следить, чтоб новый сосед у леса с голоду не сдох? Гляжу на тебя вторую неделю, и все думаю: или ты плохо ешь, или хорошо болеешь.

Освиг сдержанно склонил голову. В иных обстоятельствах фраза про болезни показалась бы ему куда более зловещей.

— Я в порядке.

— В порядке у него, — повторила Ярва таким тоном, будто это было самым неправдоподобным из всего сказанного утром. — А что с огородом?

Вот тут пришел настоящий удар.