Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 2)

Освиг ткнул в ее сторону лопатой.

— Не приближайся.

Курица, не будучи обязана ему ничем, кроме взаимного недовольства, приблизилась еще на два шага.

— Я серьезно.

Курица склонила голову набок и с тем тупым, но упорным любопытством, каким природа одаряет некоторых птиц и многих чиновников, клюнула ком земли рядом с ямой.

Освиг закрыл глаза.

Когда-то люди дрожали, услышав его имя.

Теперь его игнорировала курица.

Он открыл глаза, глубоко вдохнул и снова принялся копать.

К полудню стало хуже.

Корни уходили ниже. Намного ниже, чем полагалось чему-либо, что предполагалось потом есть с маслом и солью. Один раз Освиг попытался подрубить один из боковых отростков и сразу понял, что идея была неудачной. Земля под лопатой мягко вздрогнула, словно откликнулась, а по черенку пробежала такая неприятная, влажная дрожь, будто он ткнул не в корень, а в чью-то живую сухожильную связку. Освиг отдернул руки так резко, что едва не сел в собственную яму.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом репа пульсировала.

Неторопливо.

С упреком.

Освиг посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Я пытаюсь решить вопрос мирно.

Репа никак не прокомментировала это заявление, что было с ее стороны вежливо. Но особого сотрудничества в ее молчании не чувствовалось.

К обеду огород уже перестал быть огородом и начал становиться раскопом. Освиг вытащил из земли столько корней, что мог бы, вероятно, сплести из них дурную корзину или удавку для себя. Но всякий раз, когда ему казалось, что он нашел предел, почва открывала новый белесый отросток, идущий куда-то дальше и глубже. Под луком. Под капустой. Под забором. Один ушел почти в сторону колодца, и это уже было действительно скверно.

Освиг сел прямо на перевернутую бадью, оперся локтями о колени и несколько минут просто смотрел на поле своей неудачи.

Лес за домом шумел лениво и равнодушно. В кроне старой ели перекликались птицы. Где-то вдали, из деревни, донесся лай собаки, потом чьи-то голоса, потом стук колеса по камню. Жизнь вокруг шла мирно, добропорядочно, по-хозяйски. Только у Освига посреди этой благословенной сельской простоты разрастался подземный, вероятно, уже отчасти мыслящий корнеплод.

Он взял с бадьи кружку с водой, сделал глоток, поморщился и снова посмотрел на яму.

Все это было оскорбительно.

Он не для того столько лет бегал по чужим границам, не для того болел моровой лихорадкой в Грейвенхолле, не для того трое суток уходил от храмовой погони через трясину у Эйренвелла, чтобы в конце концов пасть жертвой репы. В его жизни уже случались вещи абсурдные, но там абсурд, по крайней мере, был величественен. Башни рушились, колокола звонили, мертвецы вставали, реки цвели черным. А тут что? Грядка. Лопата. Птица. Репа.

Он поставил кружку, встал и с мрачной решимостью, которой прежде хватало на осады и моровые завесы, отправился в сарай за киркой.

Сарай, как и дом, уважения к нему не испытывал. Дверь сперва не открывалась. Потом открылась слишком резко. На пол с грохотом упала связка каких-то ржавых скоб, и Освиг еще пару секунд стоял, слушая, не разнесся ли этот звук по всей округе. Впрочем, даже если и разнесся, кому было дело? Новый сосед у леса шумит в собственном сарае. Не преступление.

Пока.

Он нашел кирку, старую, но еще годную, и вернулся в огород. Курица уже сидела на краю ямы, как надзиратель.

— Ты удивительно бесполезна.

Курица не возражала. Вероятно, полагала это взаимным.

Кирка дала результаты более заметные и более тревожные. Земля поддалась, открыв целую сеть корней, переплетенных так тесно, словно под огородом Освиг устроил неудачную модель венозной системы. Один толстый стержень уходил вниз под таким углом, что при обычных ботанических обстоятельствах это следовало бы считать манией. Освиг расчистил его насколько мог, потом вдруг замер.

Корень дрогнул.

Совсем слегка. Почти вежливо.

Но дрогнул.

Освиг медленно поднял голову и посмотрел на репу.

Та торчала из земли с добродушной, почти деревенской невинностью. Круглая, плотная, крепкая, годная на вид для супа. Если бы не почва, едва ощутимо поднимающаяся вокруг нее в ритме, который уже невозможно было списать на воображение.

— Нет, — сказал Освиг тихо.

Он не был уверен, кому именно это говорит. Репе, себе, миру или той части своей биографии, которая снова полезла наружу через сельское хозяйство.

— Нет, это уже лишнее.

День тем временем шел к вечеру. Солнце съехало ниже. Тени от дома и сарая вытянулись, легли поперек раскопанного участка, будто кто-то сверху решил подчеркнуть весь масштаб его унижения. Освиг вытер лоб грязным рукавом, оглядел изрытый огород и признал очевидное: сегодня он не победит.

Это решение не радовало, но обладало редким достоинством быть разумным.

Он набросал землю обратно в самые неприличные ямы, прикрыл особенно крупные корни срезанными дернами и, подумав, водрузил на грядку старый мешок, надеясь, что тот скроет пульсирующий центр бедствия хотя бы до утра. Мешок тут же едва заметно приподнялся и опал.

Освиг несколько секунд смотрел на него.

Потом поправил так, будто дело было исключительно в ветре.

Курица выжидательно молчала.

— Еще слово, — сказал ей Освиг, — и я начну верить, что ты понимаешь человеческую речь.

Курица, к счастью, не сказала ничего. Она просто спрыгнула на землю и пошла к дому с видом существа, которое довольно проведенным днем и заранее разочаровано завтрашним.

Освиг подобрал инструменты, сложил их у сарая и долго мыл руки у бочки, пока вода не перестала стекать с них коричневой. Ладони ныли. Плечи ломило. Под ногтями осталась земля. Мирная жизнь, о которой он когда-то думал как о тихой гавани, все чаще походила на наказание, придуманное человеком с богатой фантазией и сельскохозяйственным уклоном.

В доме было прохладно. Освиг поставил воду в котелок, отрезал хлеб, долго смотрел на луковицу, словно пытался понять, нужно ли ему общество еще одного корнеплода, и в итоге решил, что нет. Пока закипала вода, он обошел комнату, проверил ставню, подправил заслонку у печи, машинально провел пальцами по полке, где лежали две книги, свернутый плащ, нож и кошелек с теми жалкими остатками денег, которые еще не успели превратиться в соль, масло или новую веревку.

Все в доме было еще временным. Ничто не лежало на своем месте достаточно давно, чтобы стать окончательным. Даже сам Освиг, если уж быть честным, тоже ощущался в этом доме временно, будто его жизнь еще не решила, можно ли позволить ему осесть.

Он сел за стол, ел медленно, почти в тишине, и слушал, как за окном садится день. Иногда тихо шуршал лес. Один раз что-то стукнуло у сарая, и Освиг сразу поднял голову, но потом решил, что это, вероятно, курица, и не стал проверять. Человек, за плечами которого было достаточно погони, учится отличать опасность от быта. Быт, впрочем, тоже временами умеет подкрадываться весьма убедительно.

После еды он все же вышел наружу.

Сумерки легли на огород мягко, по-деревенски, без городской пыли и без зловещего величия, которое он когда-то так ценил и так устал от него. Дом темнел у опушки. Над лесом еще тлел бледный свет. Деревня вдалеке уже зажигала окна. Где-то блеснул огонек у колодца. Потом другой. Потом послышались голоса, совсем неразборчивые на таком расстоянии, но живые, мирные, раздражающе обычные.

Освиг остановился у забора и, сам не зная зачем, посмотрел туда дольше, чем следовало.

Издали деревня казалась именно тем, чем он хотел ее считать, когда выбирал это место: скоплением скромных крыш, садов, дыма из труб и чужой жизни, которая идет рядом, но не касается тебя. Хорошее соседство для человека, решившего исчезнуть. Достаточно близко, чтобы купить муку. Достаточно далеко, чтобы не рассказывать о себе. Достаточно просто, чтобы, как ему тогда казалось, здесь никто не станет искать человека вроде него.

Он и теперь думал бы так же, если бы в этот самый миг между домами не мелькнуло что-то светлое и строгое.

Сначала Освиг решил, что ошибся. Просто чей-то плащ. Просто полоска вечернего света на ткани. Просто женщина на дороге.

Потом фигура вышла чуть яснее, на поворот у старой ивы, и воздух вокруг Освига словно стал суше.

Высокая. Тяжелая в шаге. Короткие волосы темным пятном у головы. Светлая, почти пепельная накидка поверх дорожной одежды. Плечи прямые, как у человека, привыкшего нести не только собственный вес. И даже отсюда, с расстояния, на котором черты лица терялись, в ней было что-то такое, отчего у Освига мгновенно свело спину старой памятью.

Он не видел лица.

Ему и не нужно было.

Некоторые люди узнаются не по лицу, а по тому, как движутся через пространство, будто мир сам заранее убирает у них с дороги лишнее.

Освиг вцепился пальцами в верхнюю перекладину забора.

На дороге, между деревенскими домами, среди вечернего дыма, спокойствия и чужих окон, шла капитан Эльдра Вальн.

Несколько секунд Освиг просто смотрел.