Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 1)
Ислам Дахаев
Темные искусства мирной жизни
Глава 1: Одна очень плохая репа
Освиг никогда не мечтал о великом зле.
Великое зло, если уж говорить честно, оказалось работой с весьма посредственным обеспечением, плохой погодой, скверным питанием и чрезмерным количеством людей, желавших либо сжечь его, либо завербовать, либо, что случалось чаще всего, сперва завербовать, а потом все-таки сжечь. В молодости это казалось ему ремеслом достойным. В молодости вообще многое кажется достойным: бессонные ночи над запретными трактатами, торжественные клятвы в полуразрушенных криптах, плащи, в которых красиво стоять на башнях, и имена, от которых дрожат писари.
Особенно имена.
Освальд Черный Мор, к примеру.
Теперь, стоя посреди собственного огорода в старой рубахе, перепачканной землей, и глядя на корнеплод, который, кажется, вел себя все менее по-овощному, Освиг пришел к выводу, что имя это было чрезвычайно глупым. Напыщенным. Театральным. Годным скорее для плохой баллады, чем для реальной жизни. Хуже того, оно плохо сочеталось с лопатой.
Лопата в руках Освига вообще сочеталась плохо почти со всем.
Он осторожно ткнул носком сапога рыхлую землю у грядки. Земля ответила ему мягкой, влажной податливостью, будто под ней кто-то затаил дыхание. Освиг замер, прищурился и выждал.
Ничего.
Только утренний воздух, еще прохладный, пахнул лесом, мокрой корой и тем беспощадным сельским спокойствием, которое городским людям кажется идиллией ровно до тех пор, пока им не приходится самим колоть дрова.
Дом за его спиной был маленький, кривоватый и, по мнению продавца, “крепкий, теплый, с доброй землей”. Из этого набора правдой была только земля. Да и то, как теперь выяснялось, доброта ее была вопросом спорным.
Дом стоял у самого края опушки, чуть в стороне от деревни, достаточно далеко, чтобы не слушать чужих собак и бабьи разговоры у колодца, и недостаточно далеко, чтобы в случае пожара никто не прибежал посмотреть. Крыша на нем держалась с тем упрямством, с каким держатся старые грехи. Ставни закрывались только после уговоров. Пол в сенях жалобно скрипел, будто всякий входящий обязан был заранее предупредить дом о своем появлении. Печь дымила не от злобы, а от возраста, хотя Освиг еще не исключал ни того, ни другого.
Он купил это жилище на последние деньги.
мешок крупы, топор плохого качества, моток веревки, два куска мыла, горсть луковиц, семена, нож, который честно пытался выглядеть как кухонный, и курицу.Если быть точным, не на последние. После покупки у него еще осталось столько монет, что он смог приобрести:
Курица была ошибкой.
Не главной, разумеется. Главной ошибкой последних недель, как постепенно становилось ясно, была все-таки репа. Но курица уверенно занимала второе место и при каждом удобном случае старалась о себе напомнить.
удрать в лес трижды, дважды пробраться в дом, один раз опрокинуть горшок с водой и с удивительным упорством перестать нестись.Сейчас она стояла на бочке у сарая, худая, рыжеватая, с крайне недоверчивым глазом, и смотрела на Освига так, будто давно поняла в нем что-то неприятное. Освиг отвечал ей взаимностью. Они прожили вместе всего одиннадцать дней, и за эти одиннадцать дней курица успела:
В том, что она не неслась, было даже что-то личное.
Освиг перевел взгляд на грядку, потом на курицу, потом снова на грядку. Курица презрительно моргнула. Освиг решил, что этот взгляд не способствует решению хозяйственных вопросов, и отвернулся.
Он вообще плохо подходил для хозяйства.
Это было неприятное открытие, хотя, строго говоря, не новое. Еще раньше, в жизни куда менее мирной, уже выяснялось, что Освиг умеет многое, но почти ничего из этого нельзя было честно назвать полезным для нормального человека. Он знал, как наслать гниль на зерно в амбарах гарнизона. Умел портить воду в колодцах так, чтобы сперва никто не заметил, а потом было поздно. Умел поднимать мертвых, если возникала нужда в срочной рабочей силе, шумном отвлекающем маневре или выразительном нравственном послании. Он понимал язык порчи, вязь удерживающих кругов, принципы моровых завес и свойства тех веществ, которые не следовало держать рядом с огнем, детьми и королевскими архивами.
Но когда речь заходила о том, как правильно перекрыть крышу, когда лучше сажать лук или с какой стороны вообще подступаться к корове, Освиг чувствовал себя хуже, чем в полузатопленном склепе под обстрелом храмовых арбалетчиков.
Хуже того, жизнь, которую он так долго хотел, оказалась наполнена вещами, против которых темная магия была бесполезна или, по крайней мере, чрезмерна.
Нельзя было наложить проклятие на дырявое ведро. То есть технически можно, но оно не становилось от этого менее дырявым, а приобретало свойства, которых ведру лучше не иметь. Нельзя было надежно заставить печь топиться ровнее путем малой огненной привязки. Последний опыт показал, что можно получить очаг, который несколько часов горит слишком хорошо, а потом всю ночь чуть слышно бормочет. Нельзя было, как выяснилось, решить вопрос с мышами в подполе через кладбищенский шепот. Мыши исчезли, да, но после этого в подпол не хотел спускаться сам Освиг, а это уже, по его мнению, означало недоработку метода.
С огородом все должно было быть проще.
Участок за домом был невелик, зато земля, черная и жирная, прямо просила, чтобы ее уважительно не портили неопытными руками. Освиг, которому к началу второй недели стало ясно, что без собственного урожая его планы на мирную старость быстро упрутся в голод, подошел к делу с редким для себя здравомыслием. Сперва он наблюдал. Потом спросил у старика на рынке, когда именно сеять. Потом выслушал двух деревенских баб, споривших о том, можно ли доверять новолунию. Потом молча приобрел семена, перекопал участок так, как умел, то есть плохо, но старательно, и посадил все, что счел разумным.
Здравомыслия ему хватило на три дня.
На четвертый он заметил, что всходы выглядят неубедительно. На пятый пришел к выводу, что почва, хотя и хороша, нуждается в легком ободрении. На шестой, немного поколебавшись, все-таки провел малый ритуал витального усиления, очень скромный, почти пристойный, с минимумом темного вмешательства. Так, сущая мелочь. Чуть подтянуть соки. Чуть укрепить корень. Чуть подстегнуть рост.
Результат оказался неравномерен.
Лук просто приободрился. Морковь задумалась. Капуста, похоже, обиделась. А одна-единственная репа восприняла вмешательство с таким энтузиазмом, какой обычно бывает у фанатиков и пожаров.
Поначалу это даже радовало.
Она росла быстро, ровно, с яркой ботвой и видом многообещающим. Освиг смотрел на нее с сухим удовлетворением человека, который, возможно, все-таки способен освоить мирную жизнь. Потом репа начала едва заметно пульсировать.
Не постоянно. Так. Иногда.
Раз в несколько минут.
Будто земля под ней имела собственное сердце, небольшое, но настойчивое.
Освиг сперва решил, что это усталость. Потом, что дело в тени от облаков. Потом в том, что он давно не спал как следует и вообще несколько переоценил полезность ночного чтения при свече. Но когда на следующее утро он подошел к грядке и увидел, как влажная почва вокруг репы поднимается и опадает с удивительной ритмичностью, сомнений уже не осталось.
Корнеплод был не в порядке.
И теперь, на рассвете двенадцатого дня своей новой жизни, Освиг стоял над ним с лопатой, всем своим видом выражая укор, и пытался понять, где именно допустил ошибку. Ошибок, надо заметить, за прошлые годы у него было немало. Некоторые из них заканчивались пепелищами. Некоторые чумой. Некоторые письмами с королевской печатью и невыгодно сформулированными обвинениями. Но очень редко ошибка носила столь унизительно земледельческий характер.
Он вздохнул, вонзил лопату в землю сбоку от репы и надавил.
Лопата вошла туго.
Освиг переступил ногой, надавил сильнее, вывернул пласт земли и опустился на корточки. Земля была теплой. Это не понравилось ему сразу.
Под тонким слоем рыхлой почвы показался корень. Не слишком толстый, белесый, крепкий, вполне обычный с виду. Освиг поддел его пальцами, стряхнул землю и нахмурился.
Корень уходил вглубь.
Разумно, конечно. Все корни так делают. Но этот уходил туда с таким мрачным, осмысленным упорством, словно не просто питался, а отступал в заранее подготовленные укрепления.
Освиг подкопал еще.
Потом еще.
Через четверть часа он уже стоял в яме по щиколотку и с все меньшим уважением относился к понятию “одна репа”.
Корень ветвился.
Это случалось с ними и прежде, разумеется. Но не так. Здесь было не ветвление, а стратегия. От главного стержня в стороны уходили отростки, толстые, плотные, цепкие, один под морковную грядку, другой в сторону капусты, третий, кажется, под самую тропинку. Освиг проследил один взглядом, насколько позволяла яма, и почувствовал то особое раздражение, которое возникает у человека, узнавшего собственный почерк в очень плохом деле.
Он выпрямился, потер ладонью лицо и посмотрел на грядки.
Огород, который и без того не отличался симметрией, теперь выглядел как место маленького, но ожесточенного сражения между человеком и сельскохозяйственным недоразумением. Земля была вспорота. Комья лежали где попало. У ног валялась перевернутая корзина. Курица, спрыгнувшая с бочки, уже заинтересованно бродила неподалеку и, судя по виду, ждала, не извлекут ли из земли что-нибудь съедобное или хотя бы позорное.