Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 10)

Вот и все.

Вот оно.

Та самая маленькая безобидная развилка, на которой человек или остается собой, или делает шаг не туда.

Освиг положил ладонь на край стола, чтобы скрыть, как пальцы чуть сильнее сжались.

— Да, — сказал он после паузы. — Порой слышал.

— Что о нем говорили? — спросила Эльдра.

Ярва закатила глаза.

— Элечка, только не за столом.

— Я просто спросила.

— А я просто не люблю, когда за пирогом вспоминают всякую падаль.

Освиг выиграл этим несколько мгновений.

— В дороге разное говорят, — произнес он наконец. — Чаще всего преувеличивают.

— В каком смысле? — голос Эльдры был все еще ровен, но в нем уже проступила та самая едва уловимая жесткость, по которой Освиг когда-то учился понимать, сколько у него осталось времени до следующего удара.

Он посмотрел на нее.

На этот раз не как сосед на соседку. Как человек на собственное прошлое, вставшее в дверях в домашнем платье.

— В том смысле, — сказал он тихо, — что люди любят чудовищ больше людей. Они проще. Их легче бояться.

Ярва одобрительно кивнула, не слишком вникая.

— Вот, это уже умно. Говорю же, с лица у него беда, а голова, может, и не пустая.

Эльдра все еще смотрела на Освига.

Потом опустила глаза.

— Возможно, — повторила она.

Но теперь в этом слове было уже другое.

Освиг это почувствовал сразу.

Дальше ужин, к счастью, рассыпался на обычные вещи. Ярва решительно свернула разговор в сторону грибов, погоды и того, почему мужчины вечно считают, будто могут обойтись без горячей еды, а потом умирают от собственной глупости. Освиг слушал ее почти с благодарностью. Эльдра больше не спрашивала о Черном Море. Но молчание ее стало чуть внимательнее.

И когда ужин наконец подошел к концу, Освиг понял две вещи.

Первая: Ярва теперь будет ждать его у себя не как гостя, а как человека, которого уже внесли в домашний список.

Вторая: Эльдра Вальн не узнала его. Но, кажется, впервые заметила.

Это было не лучше.

Ярва проводила его до двери с узелком в руках.

— Возьми.

— Не надо.

— Это не вопрос.

Освиг взял узелок.

— Благодарю.

— Благодарить будешь, когда печь перестанет дымить и курица твоя ожиреет до приличного вида. И в огород завтра не лезь в дурном настроении. Земля такое любит запоминать.

Освиг едва не ответил, что его земля запоминает и без настроения. Но счел это лишним.

Эльдра тоже встала.

У двери они оказались почти рядом. Слишком близко для спокойствия и слишком вежливо для вражды.

— Доброй ночи, Освиг, — сказала она.

Без всякого нажима. Без тени угрозы.

И все же у него внутри на миг шевельнулось то старое, животное чувство, с которым он когда-то слышал ее голос на лестницах, в проломах, под дождем.

— И вам, — ответил он.

Она чуть кивнула. Свет лампы лег на ее лицо, на шрам, на линию скулы, на светлые глаза, и Освиг вдруг понял, что вот этого образа у него не было. Не было Эльдры при теплом свете, без стали, без ярости, без погони. Только теперь.

Это почему-то раздражало.

Он вышел в сумерки, прошел калитку, свернул на тропу и лишь тогда позволил себе вдохнуть глубже.

Ночь над деревней была тихая. Лес стоял черной стеной. Окна домов светились теплым, человеческим светом, который всегда казался ему то насмешкой, то обещанием, смотря по обстоятельствам. Сегодня он еще не решил, чем именно.

Дом у леса встретил его так, как встречают вернувшегося хозяина места, где все это время без него было занято очень важным предательством.

Крыльцо слегка перекосило.

Совсем чуть-чуть.

Освиг остановился.

Потом очень медленно перевел взгляд вниз.

Из-под первой ступени, с краю, выпирал толстый белесый корень. Он вышел наружу всего на ладонь, изогнулся, будто пробуя воздух, и лег поперек доски с видом существа, которое здесь совершенно законно.

Освиг стоял молча.

Потом посмотрел на огород.

Мешок над грядкой медленно поднялся и опал в темноте.

Еще раз.

И еще.

— Я же просил, — сказал Освиг с той усталой, почти оскорбленной серьезностью, с какой говорят только с близкими врагами.

Из дома донеслось сонное возмущение курицы.

Из деревни, очень далеко, будто из другой жизни, еще слышался смех Ярвы.

А в его огороде, под его домом, в его новой, честной, мирной жизни уже росло нечто, что определенно не собиралось уважать ничьих просьб.

Глава 4: Корнеплод переходит границы

Темнота в деревне наступала не вдруг, а медленно и по-хозяйски, начиная с огородов, с дорожек между домами, с нижних ветвей яблонь и с тех мест под забором, где днем копошилась куриная возня, а вечером уже лежала плотная, землистая тень. Потом гасли окна одно за другим, догорали разговоры, стихали ведра у колодца, и ночь осторожно, но уверенно забирала все лишнее.

Освиг дождался именно этого.

Он не зажигал свечу у окна. Не гремел посудой. Не ходил по дому без нужды. Сидел в полутьме у стола, положив руки перед собой, и слушал. Дом поскрипывал, печь остывала, курица возилась в своем углу с раздражающей основательностью существа, чья жизнь проста и потому не знает настоящих унижений.